Темнейшее искусство - Карина Халле
Я выпрямляюсь.
— Вот как? Это и есть то самое происшествие?
— Ну, поползли слухи, сама понимаешь, — продолжает Авелин. — Профессора Вейла проверяли, но всё закончилось ничем.
— Разумеется, всё это лишь слухи, — отрывисто говорит Веронелль. — Это произошло ещё до нашего поступления. Очевидно, Вейл тут ни при чём, иначе он бы уже не преподавал.
Помолчав немного, Эмброуз садится и тихонько хлопает в ладоши, пытаясь переменить настроение в комнате.
— На этой жизнерадостной ноте, Нелль, — говорит он, глядя на неё с лёгким раздражением; от человека с его солнечным нравом и это немало. — Куда Харкен дел вторую бутылку?
— Под кровать.
Я остаюсь сидеть, пока они суетятся вокруг, доставая ещё одну бутылку. Пью из кружки, теперь медленнее. Вино в руке стало теплее, чем должно, — а может, это мне стало холоднее.
Благоразумная женщина сейчас думала бы о лице Харкена, когда он сказал: такое, о чём говорить перестают. Или о том, как Авелин понизила голос, рассказывая о пропавшем ассистенте. О том, что из-за этого профессора Вейла проверяли.
Но я, видимо, не настолько благоразумна, потому что думаю о руке Вейла на моей руке на надгробии. О чём-то туго скрученном, что я почувствовала под его сосредоточенностью. О том, как его дыхание шевельнуло волосы у моего уха, когда он сказал: камень — якорь. О том, как у запястья, прижатого к камню, там, где бьётся пульс, разлилось тепло и не уходило всю дорогу назад через мост.
Потом, как я уже приучаюсь делать, отгоняю эти мысли вместе со всем остальным, о чём стараюсь не думать.
Остаток вечера я пью и болтаю со всеми, постепенно приучаясь, как и остальные, звать Веронелль Нелль («Когда меня называют полным именем, кажется, что я в чём-то провинилась»), а потом все начинают зевать: пора спать.
Авелин провожает меня к двери и прислоняется к косяку.
— Вечера по четвергам. Считай, теперь ты приглашена постоянно. Не заставляй меня гоняться за тобой по пандусу.
— Не заставлю.
— Ах да, раз ты сказала, что на выходные едешь домой, постарайся привезти с островов приличного печенья. Шоколадного, с начинкой из сливы и инжира. Летом мы ездили в Элмшейд, но я уже съела всё вкусное.
Я обещаю, желаю спокойной ночи ей и всей компании и отправляюсь обратно в своё крыло. Всю дорогу улыбаюсь про себя.
Кажется, я здесь всё-таки не так уж одинока.

В субботу утром паром до бухты Брэкен полон народу. Жёны рыбаков едут домой с покупками; двое стариков спорят о лодке; девочка лет восьми с корзиной яиц на коленях всю переправу не сводит с меня глаз. Я ей не мешаю: помню, как сама в восемь лет глазела на всякого, кто казался достаточно интересным. Уж на того, кто только что покинул школу некромантии с дурной славой, я бы точно уставилась.
Мортис удаляется за моей спиной. Я не провожаю её взглядом, как провожала Фернхоллоу неделю назад. Поворачиваюсь к ней спиной, лицом к Брэкенским островам: они медленно выступают из тумана зелёными бастионами. Мышца в пояснице отпускает что-то, что сжимала с начала учёбы; напряжение понемногу отступает.
В пятницу «Работа с костями» далась мне труднее, чем в понедельник. Бедренная кость передо мной принадлежала мужчине, умершему в среднем возрасте; я раз за разом открывалась и теряла нить, словно спускала петлю. Вейл смотрел на меня дольше, чем на остальных, будто пытался разгадать, а я не смела взглянуть на него: боялась либо по-дурацки утонуть в этих янтарных глазах, либо того, что он каким-то образом заглянет глубже и обнаружит все мои тайны. Когда пришла моя очередь читать кости, он лишь велел сузить поиск, и всё.
Ещё была Сейбл Уинтерборн. Почти всё занятие она стояла рядом со мной и, кажется, выбрала место намеренно. С лёгкостью прочла свою кость, а потом наблюдала за нами. Она похожа на Вейла: словно знает больше, чем говорит, по крайней мере обо мне. Я заметила и то, что лишь в конце, когда она отошла, смогла снова дышать — будто её присутствие воздействовало на меня физически.
Пока я об этом раздумываю, паром входит в порт. На причале стоит Гибсон. Он замечает меня раньше, чем я его, и поднимает руку. Уголки рта на миг шевелятся — большей улыбки я не дождусь. Значит, скучал, хоть никогда в этом не признается. Правда, невольно задаёшься вопросом, насколько он скучал по мне самой, а насколько рад, что у него сегодня выходной от моей матери.
Я спускаюсь по сходням и обнимаю его прежде, чем он успевает решить, обнимать ли меня в ответ. На этот раз он не цепенеет: крепко и коротко кладёт руку мне на спину.
— Ну как там? — спрашивает он, забирая у меня сумку.
— Хорошо.
— Настолько плохо, да?
Я смеюсь.
— Нет, правда хорошо.
Просто рассказывать долго, а ему я не хочу. Всю свою болтовню хочу приберечь для мамы.
Он отвечает хмыканьем, и мы молча идём по деревне.
Воздух пахнет как всегда: смолой, морской солью, древесным дымом и медовыми булочками из пекарни. У склада сетей Антон чинит невод, сидя спиной к дороге. Он был моей первой любовью тем летом, когда мне было девятнадцать, и три года я думала, что и последней. Думала, мы поженимся… пока чума не забрала половину моей семьи, а мать не стала нуждаться во мне больше, чем он. Он не поднимает головы, я не замедляю шага.
Мы выходим из порта на скрипучий деревянный настил, петляющий среди пепельных вод, и я вдыхаю болотный воздух, позволяя ему наполнить лёгкие.
Всё там, где я оставила, всё выглядит и кажется прежним.
Но я знаю: за это короткое время я уже изменилась.
У дома косой свет и слабый вишнёвый оттенок неба, который наберёт силу лишь к сумеркам, придают нашему жилищу нездешний вид. Но куры с воодушевлением кудахчут мне навстречу, рады моему возвращению; даже лес за нашим участком словно склоняется в подобии поклона.
Внутри я нахожу мать на её обычном месте. Несколько мгновений она смотрит на меня с пустым выражением лица, с какой-то незнакомой мне прежде отстранённостью в глазах. И по ней я понимаю: во мне она не видит ни Сатурну, ни Морену.
Я для неё чужая.
— Да? — говорит она. Белки глаз пожелтели ещё сильнее, всё тело напряжено, словно в дом вошёл грабитель.
— Здравствуй, мама, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а улыбка оставалась радостной. — Это твоя дочь, Сатурна.