Темнейшее искусство - Карина Халле
— Поела? — спрашиваю я.
— Чаю выпила, — говорит он. — Но, уверен, когда ты войдёшь, она уже половину еды съест.
Мама любит есть, когда на неё никто не смотрит. Часто берёт еду и прячет в карман на потом. Так бывало и раньше, и папа объяснял это тем, что она выросла в бедности, и называл её своей мышкой.
При мысли об отце я с трудом сглатываю и смотрю мимо Гибсона на дом. Денег у родителей никогда толком не было — много ли заработаешь, строя лодки, — но отец заботился о том, чтобы семья не нуждалась. Всё это можно прочесть по нашему дому: густой мох в щелях с северной стороны, заплаты, наслаивавшиеся из года в год, старые, ещё старее и совсем древние, капающая водосточная труба, хотя дождя не было с прошлой недели.
Столько лет я хотела уйти отсюда, а теперь, когда появилась возможность, боюсь, что ноги не понесут. Но я знаю: чем дольше буду стоять здесь и смотреть на дом так, словно больше никогда его не увижу, тем труднее будет уйти. И я вхожу.
Чайник уже снят с плиты, из носика идёт пар, а пустая чашка стоит среди жестянок с чаем и банки мёда. Это всё, что Гибсон для меня приготовил. Кажется, он считает, что, если сделает больше, я начну видеть в нём отца.
Мама сидит на своём обычном месте у окна и смотрит наружу пустым взглядом. Кружка на столике рядом с ней, наверное, уже пуста, а половина тостов съедена. Потом я замечаю оттопыренный карман её кардигана: остатки хлеба она, видимо, спрятала туда, чтобы пожевать позже.
— Доброе утро, мама, — говорю я.
Она издаёт звук, давая понять, что узнала меня, но не оборачивается. Всё так же смотрит в окно на сереющий свет над далёкой водой, полосу тумана за ней и длинный склон, где буйные папоротники и ягодные кусты сбегают к морю.
— Дождь идёт? — спрашивает она.
— Нет, это просто роса, — отвечаю я, наливая себе чай.
— Позже пойдёт, — говорит она и кивает сама себе. — Хорошую обувь не надевай.
— Не надену, мама, — заверяю я. Моя единственная хорошая пара — сапожки на низком каблуке, которые я выменяла у сапожника на целительное заклинание, — как раз и предназначена для Коллегии Мортис. Они уже лежат в сундуке вместе с другими моими лучшими вещами. Наверное, мне повезло, что до университета всего лишь переправа на пароме и в ближайшие недели можно будет вернуться за остальными вещами.
Пока чай заваривается, я убираю книги с табурета рядом с ней, сажусь и накрываю её руку своей. Мамины пальцы, как всегда, холодные, но на этот раз она не отдёргивает руку. На ощупь её кожа как бумага в старой книге — тонкая и хрупкая, и от этого в груди зияет пустота. Из всей семьи у меня осталась только она, и с каждым днём кажется, что и разум её, и тело всё дальше уходят из этого мира. Не знаю, куда она уходит; надеюсь только, что там мир добрее нашего.
Я легонько сжимаю её руку и перевожу взгляд на низкую полку рядом с ней. Между жестянкой с иголками и пуговицами и мерцающей свечой, от которой едва пахнет корицей, стоит папин череп. Он повёрнут к окну и смотрит наружу, как и полагается главе семьи по нашему обычаю — обычаю, который есть только у нас и который большинство чужаков сочло бы совершенно жутким. Но большинству ведьм это приносит утешение.
А мне это часто кажется жестоким. Будто папа всё ещё здесь, но не может помочь мне с мамой, и эту ношу я должна нести одна на плечах, которые в последнее время кажутся слишком слабыми.
— Я скоро уезжаю, — говорю я маме мягким, ровным голосом, словно передо мной дикое животное, которое я боюсь спугнуть.
— Куда? — рассеянно спрашивает она.
— В университет, — терпеливо отвечаю я. — На ту сторону. В Коллегию Мортис, помнишь? Вернусь к концу недели, может, и раньше. А пока с тобой будет Гибсон.
Она чуть поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и на секунду кажется, будто где-то в глубине её разума приоткрывается дверь, впуская свет и ясность.
— Мортис… — начинает она, и взгляд её вдруг становится сосредоточенным, в нём проступает та самая ясность. — У них наши мёртвые в этих стенах. Мы все в стенах.
— Что? — спрашиваю я, и от её слов сердце дёргается.
— Не дай им узнать, кто ты, — говорит она и вдруг с такой силой стискивает мою руку, что становится больно. От этой силы у меня перехватывает дыхание, а её лихорадочный взгляд мечется по моему лицу. — Не раскрывайся. Ради всех нас. Иначе и тебя замуруют в стенах.
Но сила покидает её так же быстро, как появилась, и рука обмякает, а лицо снова становится безучастным. Мама опять смотрит на воду — туда же, куда папин череп.
Я сижу с бешено колотящимся сердцем и жду, когда она вернётся. Но она не возвращается.
— Тебе надо взять золотую, — говорит она снова тусклым, бесцветным голосом.
— Золотую что? — спрашиваю я. Сердце всё ещё бьётся в груди, словно испуганный кролик.
— Шаль. Ночь будет холодная, — говорит она. — Ты всегда одевалась слишком легко, Морена.
Вот и оно. Я слышу это так часто, и всё равно каждый раз меня будто придавливает грудой кирпичей.
За эти годы я научилась с этим справляться. Знаю, что не нужно её поправлять, не нужно говорить: я Сатурна, твоя старшая дочь, а Морена умерла пять лет назад. И не продолжаю: и папа тоже, и мы все были там, когда это случилось, разве ты не помнишь? Как можно забыть тот ужасный, невыразимо страшный день, когда мой мир рухнул, а наша жизнь переменилась к худшему? Это только злит её, потому что в такие минуты моя младшая сестра жива, или жив папа, или, может быть, мамин разум забрёл в идеальный мир пятилетней давности, где живы они оба и всё хорошо, всё в порядке, всё снова как прежде.
По правде говоря, я больше ей завидую, чем жалею. Вот бы превратить в зелье эту способность смотреть на папин череп и не понимать, что это такое и что это значит, — заключить в пузырёк и выпить. Увы, я не настолько талантливая ведьма.
Но надеюсь, что к концу учёбы в Коллегии Мортис стану достаточно искусной некроманткой, чтобы вернуть отца и сестру. Разумеется, маме я об этом не говорю.
Я никогда никому об