Темнейшее искусство - Карина Халле
Я сижу на сундуке на корме, зажав сумку между сапогами. На пароме никто не разговаривает, даже овцы не блеют. Глубина, туман, открытое море, перед которым мы беззащитны, — всё это заставляет нас смиренно молчать.
Наконец показываются острова Санктум: Скала Стража — хребет чёрного камня с рассыпанными по нему обломками маяка. За ней — Висельная коса, узкий язык гальки и солончаковой травы с тремя мёртвыми деревьями, похожими на солдат, бросивших пост. А дальше к западу — Терновый храм, поглощённый дикими кровавыми папоротниками и поваленными колоннами; он так давно лежит в руинах, что уже никто не помнит, кому он был посвящён.
Мне уже случалось переправляться здесь с папой — несколько раз, когда он вёл дела с лодочными мастерами. Я стояла на палубе, крепко сжимала его руку и смотрела на всё, разинув рот.
Туман рассеивается, и вот он, Сольяно, — один из прекраснейших и самых овеянных преданиями городов Верении.
Он вздымается над волнами так, словно древние гигантские боги протянули вниз тонкие пальцы и вытащили город со дна моря. У самой воды его опоясывает зелёно-чёрная лента, а выше город во всём доходит до крайности: слишком узкий, слишком высокий, слишком крутой, со множеством мостов, стягивающих здания, словно хирургические швы, и тесно сгрудившихся шпилей, похожих на сложенные в молитве руки. Помню, каким красивым он казался мне в детстве, как я благоговела перед его величием. Не поймите неправильно, на него и сейчас не наглядеться, но тогда я уж точно не замечала ни множества окон с закрытыми ставнями, ни того, что все они находятся на нижних этажах, ни крыс, снующих в тенях.
К моему удивлению, пока мы минуем таможенную пристань, я успеваю насчитать семь чумных масок с длинными клювами. Их носят люди, занятые обычными делами: кто-то торгуется за рыбу, двое детей гоняются друг за другом по настилу, сдвинув маски на макушки, словно шапки. Дело в том, что чума закончилась пять лет назад. Похоже, Сольяно об этом никто не сообщил.
Паром всё так же огибает цепь островов Санктум, двигаясь на юг, и слева по борту появляется кладбище Санктум: низкий зелёный остров, заросший лесом полуоблетевших деревьев, с надгробиями во мху и мавзолеями, привалившимися друг к другу, словно пьяницы. С дальнего его края изогнутый мост уходит в туман.
А там, в тумане, — остров Мортуа и священные чертоги Коллегии Мортис.
Она медленно выступает из белизны — необъятная громада древнего камня. Сначала появляется морская стена, чёрная и лоснящаяся, словно масло. Потом — аркбутаны, крыши под такими углами, что, казалось бы, не должны держаться, и сотни узких окон: одни с витражами, другие тёмные, без единого огонька, и каждое сужается кверху, словно гроб.
Это не просто университет. Нет, словно целый город решил стать одним зданием.
Больше всего удивляют даже не размеры — я слышала, что здание грандиозное, но сама его ни разу не видела, ведь южнее Сольяно не бывала, — а тишина. Откуда-то из глубины доносится приглушённый звон колокола, снаружи волны плещутся о берег, и время от времени кричат кружащие чайки. Но сотен студентов, которые якобы здесь живут, я не слышу. Словно всё это место уже много веков пустует.
Потом мы проплываем под стеной, и я вижу лица.
Это не обычные лица. Они вделаны в каменную кладку на растворе, заподлицо, как любой другой блок. Я различаю бледную белизну челюсти, свод черепа, дугу глазницы. Стоит заметить одно — и словно разом проступают все: сотни черепов вдоль линии прилива, вверх по контрфорсам, на арке над водяными воротами. Все сглажены временем, а те, что у самого моря, местами поросли водорослями.
У них наши мёртвые в этих стенах, сказала мама. Мы все в стенах.
Я встряхиваю головой и поднимаю взгляд, пока паром входит в водяные ворота. В камне над аркой, в кольце черепов, — герб университета: позолоченная окружность вокруг красной двери со стрельчатым верхом и чёрной замочной скважиной в центре; по бокам — по черепу, сверху — полумесяц, у подножия — два тёмных морозника, а снизу дугой идёт надпись: MORS JANUA VITAE.
Смерть — врата жизни.
Капитан поспешно швартуется, поглядывая на университет с едва скрываемым презрением. Потом, будто стремясь поскорее от меня избавиться, вытаскивает сундук с парома и с глухим стуком опускает на причал.
— Пожалуйста, осторожнее! — окликаю я его. Он и не представляет, какие ценности лежат внутри. В ответ лишь хмыкает, и я едва успеваю ступить на причал, как паром уже спешно отчаливает. Несколько мгновений я стою и смотрю, как он на моторе выходит из водяных ворот, направляясь дальше, чтобы высадить овец и остальных пассажиров. Я знаю, что это не единственный паром, но всё равно кажется, будто ускользает спасительная нить.
Потом за спиной кто-то кашляет.
Я оборачиваюсь и вижу двух человек, поджидающих меня там, где, готова поклясться, прежде никого не было.
Один из них, судя по ручной тележке, — носильщик. Приземистый, бочкообразный, за пятьдесят, предплечья — как окорока, усы — как бычьи рога. Он смотрит на меня, словно я часть пейзажа.
Вторая — девушка, и красивее неё я ещё никого не видела.
Она стоит чуть поодаль от него, сложив руки, прямая, напряжённая и неподвижная. Тёмные блестящие волосы напоминают лоснящиеся вороньи перья; они убраны с лица и заплетены в длинную толстую косу. На ней чёрное шёлковое платье с высоким воротом, застёгнутое до самого горла на сверкающие гагатовые пуговицы, и маленькая серебряная булавка у воротника. Кожа бледная, светящаяся; огромные голубые глаза, ресницы — как крылья мотылька, губы полные и чуть недовольные.
Уверена, что причина этого недовольства — я.
Её взгляд скользит по мне сверху вниз: платье, сумка, выбившиеся у шеи волосы, жалкие сапоги, промокшие до щиколоток, — а потом возвращается к лицу.
— Грейторн, — отрывисто произносит она.
— Это я. — Я едва заметно улыбаюсь ей.
— Веронелль Кейн. Второй курс. — Руки она не подаёт. — Нам поручают встречать новоприбывших, и в этом семестре мне досталась ты.
— Повезло же мне, — выдавливаю я. В неловких ситуациях я обычно шучу, а пока весь этот разговор чертовски неловкий.
— М-м, — произносит она, то ли задумчиво, то ли недовольно.
Она поворачивается и идёт, не