Темнейшее искусство - Карина Халле
— Почему вы пропускаете призывание? — спрашивает он бесстрастно, но тихо.
Я открываю рот, чтобы выдать ответ, который репетировала две недели. При коротком чтении я нахожу призывание излишним и предпочитаю…
— Нет. — Он едва заметно качает головой. Голос низкий. — Я знаю, что вы собираетесь сказать. Мне это не нужно. Мне нужна правда.
Я закрываю рот, сжав губы.
— Вы уже две недели не используете призывание, — продолжает он; золотой взгляд становится всё напряжённее. — Произносите его лишь в первый раз, когда встречаете новую категорию костей, а потом перестаёте. Это ведь спектакль? Для меня: вы знаете, что я за этим слежу. В остальное время не утруждаетесь.
Жар ползёт по шее, и я знаю, что грудь и щёки покраснели. Пульс громко стучит в ушах.
— Я замечаю, Грейторн, — говорит он, так и не дождавшись от меня слов. — Это моя работа. Вообще-то работа любого некроманта. Замечать. Читать.
Он делает шаг. Не ко мне — вдоль плиты. Но всё-таки ближе к моей стороне. Всё ещё недостаточно близко, чтобы коснуться, но ближе, чем прежде.
— Вы пропускаете этапы, потому что уже умеете делать то, чему я вас учу. Меня интересует, где вы этому научились.
В склепе очень холодно, но мне так жарко, что от кожи, кажется, мог бы пойти пар. Сердце — как перепуганный кролик, которого выгоняют из укрытия за моими рёбрами.
— Я читала, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он не должен узнать, кто я. — До приезда сюда. По списку учебников, который Мортис… э-э, Карантис, мне прислал.
— Вы читали Олдрена?
— Да.
— Мерсера и Данте читали?
— Да. — Ложь. Она даётся мне на удивление легко.
— Тогда объясните мне, — говорит он тем же низким ровным голосом, — как девушка, учившаяся по Олдрену, читает фрагмент большеберцовой кости за сорок секунд без фразы для сосредоточения. Олдрен предельно ясно высказывается о таких фразах, всё его исследование посвящено им. Мерсер тоже требует их использовать. Данте заставил бы вас отсчитывать вдохи, прежде чем к чему-нибудь прикоснуться. Эти некроманты творят Темнейшее искусство строго определёнными способами, и именно этим способам мы учим.
Я не отвечаю.
— Грейторн, — снова произносит он мою фамилию, теперь с предупреждением в голосе.
— Я быстро учусь. — Прочищаю горло и расправляю плечи. — Очень быстро учусь. Потому меня и приняли сюда без практических испытаний. Мои письма так впечатлили.
Его глаза чуть сужаются.
— Вы не быстро учитесь. Вас обучили. Кто-то, кого нет в этих книгах. — Он делает ещё шаг вдоль плиты. — Я хотел бы знать кто.
Я поднимаю подбородок. Чистое упрямство. В этом жесте я чувствую мамину руку за сотню миль отсюда.
— Я ответила на ваш вопрос, — говорю я.
— Вы отказались отвечать.
— Нет. Я ответила на тот, который вы действительно задали.
Его губы изгибаются во что-то, почти похожее на улыбку. Первый проблеск тепла на его лице с тех пор, как мы были на кладбище, и он исчезает так же быстро, как появился.
Он движется. Вдоль плиты, огибает угол, подходит с моей стороны. Останавливается у края, на расстоянии вытянутой руки, ведя пальцами по камню. Рукава задрались, и я вижу вены на тыльной стороне кисти, силу в пальцах, шрамы на костяшках, то, как большой палец покоится у самого края плиты.
Я не отрываю взгляда от его рук.
— Я заметил ваши руки, — говорит он.
Я сглатываю и резко отрываю взгляд.
— Мои руки? — повторяю я.
— В первый же вечер. Здесь. — Он кивает на них, и я смущённо сжимаю руки. — Обветренные костяшки, этот шрам полумесяцем на большом пальце, то, как ладонь ложится на кость, ногти. У вас руки швеи.
Теперь он смотрит на моё лицо.
На мои губы.
Тишина, которая следует за этим, не пуста. Она полна. Мёртвые в камнях вокруг совсем притихли, будто тоже слушают.
— Зачем вы мне это говорите, профессор? — невольно шепчу я. — Что с моими руками? Да, я швея, и что?
Он поднимает взгляд к моим глазам.
— Пожалуйста, — говорит он. — Я предпочёл бы, чтобы сейчас вы не называли меня профессором.
Чтобы устоять, мне приходится опереться кончиками пальцев о плиту, и его глаза следят за движением.
— Почему? — спрашиваю я.
— Потому что сейчас я задаю вам эти вопросы не как профессор.
Ладно. Что это, чёрт возьми, значит?
— Как же мне вас называть? — Не знаю, откуда берётся мой голос. На мой он совсем не похож. Ниже и ровнее обычного, и в нём вызов, на который остальная я ещё не готова.
— Баз. — Пауза. — Вейл, если не можете. Но лучше Баз. Куда лучше, чем Себастьян.
— Баз, — произношу я, пробуя имя на языке.
Он ненадолго закрывает глаза. Когда открывает, золото в них сверкает, а за ним жар — я чувствую, как он спускается по груди, по спине, между бёдер.
Боже.
— Если я спрошу, как вы на самом деле прочли ту лучевую кость, — говорит он, — вы мне скажете? Не как профессору — как Базу?
— Нет, — твёрдо отвечаю я, удивляясь собственной решимости. Похоже, моё желание всем угождать покинуло помещение.
— Почему нет? — спрашивает он. Голос опускается на регистр, становится хриплым и дымным.
— Потому что на самом деле вы не хотите узнать, — сообщаю я. — Вы хотите подтвердить то, что уже подозреваете. А как только подтвердите, я здесь уже ни при каких обстоятельствах не смогу быть в безопасности. Поэтому нет. Я вам не скажу.
Что-то мелькает на его лице. Не удивление. Узнавание.
— Я бы никогда…
— Вы, может, и нет. Надеюсь, нет. А вот Мортис — да.
Он долго молчит. Пространство между нами сужается, хотя никто не двигается. Я чувствую запах чернил, табака и его самого — тёплый, живой запах. В моём теле пробуждается то, что, как мне казалось, за эти годы уснуло. Пульс на запястье бьётся так сильно, что, по-моему, он должен это видеть, а может, даже слышать.
— Грейторн, — говорит он. — Я сейчас кое-что спрошу и хочу, чтобы вы понимали: это профессиональный вопрос.
— Значит, мы снова преподаватель и студентка? База больше нет, опять профессор Вейл?
По его губам скользит намёк на усмешку, но он оставляет мои слова без внимания.
— Фрагмент, который вы сегодня прочли первым. Щепка бедренной кости. Что вы в нём почувствовали?
Совсем не тот вопрос, которого я ждала. Не что я узнала, а что почувствовала. Отвечать рискованно. Я глубоко вдыхаю.
— Он голодал, — осторожно говорю я. — Давно. Когда умер, ему было двадцать шесть. У него была… младшая сестра, которую он пытался прокормить. — Она напомнила мне Морену, они были близки. Ради неё он пошёл