Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим
Глаза Петра округлились. Капризное выражение растаяло, уступая место чистому, жадному восторгу. Он подался всем корпусом вперёд, будто хотел дотянуться до этих карт прямо сейчас.
— С пушками? И про осаду можно? — выдохнул он. — Иван мне про это ничего не сказывал, всё глаголы да глаголы… Барон! Я хочу фортецию! Пускай Мария Дмитриевна приносит карты!
Остерман едва заметно дёрнул плечом. Его сухие плечи подались вперёд, тонкие губы приоткрылись — он явно не ожидал такого хода. Медленно, будто взвешивая каждое движение, барон разгладил суконный обшлаг кафтана. Маска ледяного спокойствия дала трещину — в его взгляде впервые мелькнуло профессиональное уважение к сильному оппоненту.
— Подобное новшество, великий князь, действительно ломает привычный академический уклад, — произнёс он сухо, но уже без прежней безапелляционности. — Из чего следует, княжна… Рассудим, есть ли в том легальный авантаж.
Я жду от вас подробный план занятий на бумаге. А пока мы прервёмся. Вам, Мария Дмитриевна, надобно отбыть в свои покои.
Рита склонилась в коротком, весомом поклоне. Первая тактическая победа была одержана — она нащупала мостик к цесаревичу, заставила Остермана пятиться. Раунд остался за ней.
Но стоило ей шагнуть в свои покои во фрейлинском крыле, как триумф мгновенно выветрился.
Прямо в прихожей её перехватила Акулина. Лицо служанки пошло пунцовыми пятнами, ладони тряслись, комкая передник.
— Беда, княжна-матушка… Ой, беда великая! — выдохнула она шёпотом, будто боялась, что стены услышат. — Пока ты у великого князя была, Дуняша со Стешей — шельмы меншиковские! — в спальню твою прокрались. Комоды перерыли, лари переворошили, шёлк да кружево наземь посбрасывали… Искали что-то, голубушка, искали! Я пикнуть боялась — в углу сидела, как мышь под веником.
Внутри у Риты всё заледенело. Ярость ударила в виски, но она не дала ей вырваться наружу. Пальцы до белых пятен впились в ткань юбки. Без единого слова, она отстранила служанку и шагнула в спальню.
То, что она увидела, не оставляло места для сомнений: в комнате царил грубый погром. Ящики комода были выдвинуты до предела, бельё и ленты ворохом лежали на паркете, будто их швырнули в спешке. Рита сделала короткий вдох — не для того, чтобы унять дрожь, а чтобы вернуть себе контроль.
Она метнулась к умывальному столику, сорвала крышку с дорожной шкатулки отца, рванула потайное дно. Пальцы дрогнули лишь на миг — и тут же сжались крепче.
Документы Дмитрия Кантемира были на месте. Личные письма, ничего опасного для Тайной канцелярии. Но сам факт обыска бил по нервам сильнее любого обвинения. Ищейки Меншикова ничего не нашли — но это не значило, что они не найдут завтра.
Рита выпрямилась. В груди не было ни страха, ни паники — только холодная, звенящая ясность. Она теперь на прицеле. И сидеть тихой фрейлиной в золочёном капкане больше нельзя.
Вечерний разнос Дуняши и Стеши занял не больше пары минут. Рита не тратила время на светские увёртки — просто выставила обеих лазутчиц вон до утра, зачистив периметр анфилады. Ночь прошла в глухой, давящей тишине.
На следующее утро невский ветер бился в ставни, будто пытался ворваться внутрь. Рита вышла из покоев с одной целью — унять глухую злость, копившуюся в груди. Пружина внутри сжималась до предела: Меншиков терял терпение, раз решился на обыск. Да, только Рита не глупа, чтобы тащить с собой в этот гадюшник важные бумаги. Значит это просто демонстрация власти и её шаткого положения.
В полумраке перехода её нагнал Рейнгольд Лёвенвольде. Трость мерно тюкала по дубовым половицам — этот сухой, ритмичный звук отдавался в висках, как отсчёт времени. Из-под треуголки виднелись тёмные волосы, слегка тронутые пудрой. Он остановился у высокого окна, за которым Нева катила свинцовые волны, и преградил ей путь. Серо-голубые глаза смотрели внимательно, с холодным, оценивающим прищуром.
— С добрым утром, Мария Дмитриевна, — ровно, без малейших интонаций произнёс граф. — Гляжу, лихоманка окончательно отступила. Вчерашний ваш бенефис в кабинете Петра Алексеевича с пушками Вобана был оригинален. Барон Остерман до сих пор пребывает в сильном затруднении.
Рита замерла. Она выдавила из себя спокойную, холодную улыбку, изо всех сил сдерживая дрожь в коленях. От его опасной близости по телу мгновенно прокатилась обжигающая волна адреналина, а внутри разгорелся настоящий физиологический пожар. Плотный, неуправляемый пресс чувств едва не сорвал её маску, но Рита упрямо держала осанку.
Граф сделал короткий шаг, лайковая перчатка лениво перехватила трость. Дистанция между ними сократилась до пары футов.
— Только Александр Данилович, кажется, твёрдо решил проверить глубину вашего ума, княжна, — без тени ухмылки заметил Лёвенвольде, глядя ей прямо в глаза. — Весьма шумно вышло с комодами в вашей спальне, не находите? Покои фрейлин редко подвергаются такому… тщательному осмотру слуг.
Внутри у Риты всё заледенело. Камергер знал об обыске Меншикова. Рита чуть склонила голову — не в покорности, а в насмешливом внимании, будто слушала отчёт о пустяковой оплошности.
— Слуги во дворце порой излишне ретивы, граф Рейнгольд, — её голос прозвучал ровно, как лезвие по льду. — Но мне казалось, что интересы Коллегии и покой государыни должны занимать камергеров куда сильнее, чем беспорядок в моих вещах. За моими вещами не извольте беспокоиться. Это всего лишь тряпьё. Позвольте пройти.
Граф медленно отступил в сторону, освобождая дорогу, и вежливо наклонил голову. Рита прошла мимо него твёрдым, размашистым шагом, не ускоряясь и не замедляясь — ровно так, как ходят те, кто не боится быть услышанным. Её спина оставалась прямой, а взгляд — устремлённым вперёд, мимо позолоченных рам и бархатных портьер.
Оставив камергера у панорамного окна, Рита направилась к покоям Натальи Алексеевны. Согласно распорядку, сейчас у них значилось совместное время. Она искренне надеялась, что двенадцатилетняя девочка поможет ей освоить эти бесконечные придворные танцы, сложные реверансы и прочие тонкости местного этикета, в которых человек из будущего оставался полным профаном.
Дойти до детской анфилады ей не удалось. У высокого окна Большой галереи Рита столкнулась с Елизаветой Петровной. Цесаревна была ослепительно хороша. Тяжёлый соболий мех окутывал её, словно мантия, и от него веяло морозной свежестью утренней прогулки. Но при виде Марии Кантемир в её карих глазах вспыхнула открытая неприязнь, резкая, как пощёчина. Видимо свежа ещё была память о том, как эта женщина ходила в фаворитках её покойного отца и едва не родила ему нового наследника в обход законных дочерей.
Елизавета преградила путь, лениво