Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

Пауза легла в комнате, как тяжёлый бархат.

— И ежели ум мой покажется тебе, Елизавета Петровна, излишне строгим, так то от заботы о покое этого дома. Мне не нужны салонные сплетни. Мне нужен мир в этих стенах.

Цесаревна не дрогнула — лишь решительно нахмурилась, прищурив глаза. Рита знала: этот первый натиск она выдержала.

Елизавета только успела надменно поджать губы, готовясь выдать новую порцию салонного яда, как тишину залы разорвал резкий, сухой стук в дубовую створку — точно щелчок затвора. Рита невольно вздрогнула от этой внезапной смены ритма.

В покои скользнул невысокий лакей князя Меншикова — торопливо, едва не запутавшись в полах расшитого ливрейного кафтана. Он испуганно согнулся в глубоком поклоне перед цесаревной, но его взгляд был прикован исключительно к Марии Кантемир.

— Княжна Мария Дмитриевна, — пролепетал он, и молодой голос сорвался от волнения. — Александр Данилович Меншиков приказал… Вас немедленно требуют в кабинет великого князя Петра Алексеевича. Велено явиться без промедления.

Паж согнулся в глубоком поклоне перед Елизаветой повторно.

Рита почувствовала, как внутри щёлкает холодный расчёт, времени на передышку не оставалось. Она повернула голову к Наталье и склонилась в реверансе, выдерживая ту самую дворянскую дистанцию, что отсекала любые салонные шпильки.

— Прости, великая княжна. Долг велит мне покинуть твои покои, — произнесла она негромко. — Учёные свитки латыни разберём в следующий час.

Елизавета Петровна лишь презрительно фыркнула ей вслед, но Рита уже не смотрела на неё. Она развернулась и вышла в коридор размеренным шагом, будто не уходила, а отступала на новую позицию.

Кабинет Петра оказался тесным от громоздких ореховых шкафов. Ряды латинских фолиантов высились на полках, как крепостные стены. Воздух был густ от запахов: железистый привкус чернил, свежая олифа, жирный воск сальных свечей, чьё пламя вздрагивало от сквозняка.

Одиннадцатилетний Пётр стоял у длинного стола хмуря лоб. Перед ним на столешнице высилась крепость из тяжёлых книг, вокруг которой он расставлял оловянных солдатиков. В его движениях была упрямая сосредоточенность — будто эта маленькая армия могла удержать весь мир.

В комнате висела напряжённая тишина, подчёркнутая расстановкой мужчин. У окна застыл барон Остерман в скромном тёмно‑сером кафтане, все пуговицы застёгнуты будто броня. Его аскетичное лицо казалось маской, но светлые глаза ловили каждое движение Риты с цепким, расчётливым вниманием.

У плеча царевича лениво опирался на трость граф Лёвенвольде. Тёмные волосы гладко зачёсаны, в прищуре холодный, насмешливый блеск. От него веяло таким ледяным цинизмом, что у Риты к щекам мгновенно прилил жар, а сердце дико заколотилось у самого горла.

Лёвенвольде первым нарушил тишину. Он лениво перехватил трость и, повернувшись к Остерману, бросил фразу, сочащуюся сарказмом.

— Вот, барон Андрей Иванович, извольте созерцать, — протянул он с тягучим петербургским прононсом, и в его светлых глазах мелькнула хищная искра. — Княжна Мария Дмитриевна пожаловала к нам со своего недавнего смертного одра. Меншиков твердит о её государственном уме, а мне всё другое мнится. Двор до сих пор помнит иной талант княжны Кантемир — её гибкость в восточных танцах на ассамблеях. Посмотрим, как этот ум уживётся со свитками латыни у нашего цесаревича.

Остерман сурово нахмурился, плотно сжав тонкие губы. Даже без слов было ясно, что ему противна эта пошлость. Пётр от неожиданности резко бросил оловянного всадника на стол. Мальчик вскинул на Риту недоверчивый взгляд, в котором читалась обида и раздражение.

— Зачем князь Меншиков опять приставил ко мне учительницу? — выпалил он, глядя не на Риту, а на Остермана, будто ища у него защиты. — Не хочу я учить латынь! Пускай идёт обратно к своим книгам. Князь Иван сказывал, что от женских нотаций пользы мало, один лишь капризный шум!

У Риты внутри всё вскипело, но вспышка ярости мгновенно уступила место ледяному расчёту. Резко реагировать на слова избалованного ребёнка было никак нельзя. Да, и Лёвенвольде намеренно подставлял её перед Остерманом, пытаясь выставить глупой светской пустышкой. Она сделала глубокий вдох, вскинула подбородок и окинула графа презрительным взглядом, чтобы обозначить пренебрежение. Затем повернулась к Петру, и голос её прозвучал спокойно, весомо.

— Вовсе нет, Пётр Алексеевич. Князь Меншиков прислал меня не ради пустых нотаций. А вам, граф, отвечу без утайки: гибкость ума в Коллегии ценится куда выше, чем лёгкость на ассамблеях. Камергеры должны служить покою двора, а не травить пошлые шутки при наследнике. Поберегите остроты для тех, кто их ценит. А латынь мы учить не станем по сухим догматам. Фортеции из книг дело хорошее, но книга должна быть защитой разума, а не просто блоком на столе.

Остерман у окна едва заметно подался вперёд. Его сухие плечи чуть дрогнули, а бледные губы приоткрылись — не от удивления, а от внезапного профессионального интереса.

Тишину разорвал тихий шорох — вице-канцлер медленно разгладил суконный обшлаг кафтана. Затем сделал короткий шаг вперёд, и его лицо на миг утратило привычную броню педантизма. Взгляд его скользнул с Риты на мальчика.

— Слово княжны Кантемир весомо, — ровно произнёс Остерман по‑русски, убирая из голоса малейшие интонации. — Однако фортеции из латыни строить всё же придётся. Из Парижа и Вены шлют депеши. Наследник обязан понимать дипломатический слог без толмачей. Да и прежние учителя жаловались на твою скуку, Пётр Алексеевич.

Рита мгновенно встрепенулась. За упрямым детским лицом она разглядела ключ к этой сложной партии. Жёсткая система зубрёжки явно душила мальчика, и нужно было предложить Остерману чёткую, бьющую без промаха альтернативу. Она сделала шаг ближе к столу.

— Зубрёжка сухих догматов губит живой ум, барон Андрей Иванович, — спокойно продолжила Рита, глядя прямо на Остермана. — Если великому князю угодна фортификация, то через неё и откроем языки. Заменим монастырские тексты на реальные чертежи и переводы ведомостей. Пусть великий князь, как истинный государь, сам переводит известия о походах, о планах Вобана, о движении полков. Будем строить фортеции на столе, но каждый редут, каждый манёвр оловянных солдат он будет приказывать на латыни или французском. Живое дело рождает интерес, а грамматика уляжется в памяти сама.

Пётр замер. Его капризный взгляд на миг остекленел от неожиданности, а потом вдруг просветлел, как небо после ливня. Пальцы бережно, почти благоговейно опустили солдатика на столешницу. В его глазах вспыхнул тот самый азарт, который взрослые привыкли принимать за непослушание.

— Переводы походов? И про пушки тоже можно? — взволнованно выдохнул мальчик, подавшись всем корпусом к Рите. Его недоверие рассыпалось, сменяясь чистым детским любопытством. — Ваня говорил, что латынь это только для попов, а про инженерное дело мне никто не сказывал!.. Барон,