Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

мужа во дворец без её ведома. Теперь Екатерине приходилось мириться с этим политическим расчётом князя.— Оклемалась, значит, после лихоманки-то своей? — с едким придыханием бросила императрица. Она даже не приказала Рите подняться с пола. — Александр Данилович все уши мне прожужжал. Твердит, что ты девка умная. В компаньонки к цесаревне Наталье сгодишься, порядок при Петре Алексеевиче наведёшь. Только я твой ум помню, Кантемир. Помню, как ты при покойном государе хвост пушила.От этих хлестких слов Рита внутренне подобралась, как пружина. Краем глаза она заметила, что Лёвенвольде неотрывно следит за ней. К щекам мгновенно прилил горячий, неудержимый румянец — предательский, как открытая рана.Екатерина Алексеевна тут же нахмурилась. Её пальцы судорожно вцепились в шёлковое одеяло. В этом пунцовом жаре царица прочла всё сразу: и смущение перед молодым фаворитом, и скрытый вызов.Рита заставила голос звучать тихо, смиренно — но ровно, без дрожи:— Прости, матушка-государыня. Не сочти за дерзость румянец мой. Лихоманка болотная три недели мозг сушила. Оттого и ныне… жар иной раз накатывает. Тело слабо ещё, путается. Но разум пред твоим величием преклоняю. Князь Меншиков верно рассудил. Я здесь не ради прежних глупостей. Батюшка мой пред кончиной завещал престолу твоему служить верой и правдой. Ежели дозволишь, жизнь свою положу. Буду при цесаревиче Петре верной тенью. Стану от дурных советов его оберегать. Позволь верность свою доказать, матушка.Лёвенвольде едва заметно приподнял бровь. На тонких губах скользнула та самая проницательная, высокомерная усмешка — как лезвие по коже. Он мгновенно оценил её хладнокровный манёвр: смирение, приправленное долгом и жертвой.Екатерина долго молчала. В спальне слышалось только мерное, тяжёлое шипение дров в камине. Наконец царица лениво повела рукой — будто смахнула надоедливую муху:— Ладно. Встань, Мария. Александр Данилович в тебе уверен. Ступай к Наталье. Барон Остерман за каждым твоим вздохом следить будет. Оступишься раз — и хоромы твои быстро на монастырский келейный скит сменятся.Рита медленно поднялась, отвесив глубокий, выверенный поклон. Ладонь под шёлковой перчаткой всё ещё мелко дрожала — предательская дрожь, которую нельзя было выдать. Она сделала первый шаг к выходу, бросив короткий, острый взгляд на статного Лёвенвольде. И покинула опочивальню.Первый шаг по лезвию бритвы в Зимнем дворце был сделан. Этот раунд остался за ней.Тяжёлая портьера упала за спиной с глухим, плотным стуком — словно отрезала Риту от душной, пропитанной подозрениями комнаты. Она шагнула в ярко освещённую галерею.Ноги в атласных туфлях казались чужими, деревянными. Рёбра под жёсткой парчой цвета топлёного молока ныли от духоты и напряжения. Но Рита упрямо распрямила спину. Вдоль стен анфилады застыли придворные лакеи в ливреях и служанки в чепцах. Их взгляды липли к ней, как горячий воск — плотные, жадные. Все они ждали слёз, обморока, позорного конфуза после аудиенции у государыни. Ждали, что «бывшая» сломается.«Только попробуйте пикнуть, стервятники. Я вам не капризная девка».Рита жёстко осадила собственную слабость. Выпрямив спину, она высоко вскинула подбородок и пошла вперёд — размеренно, царственно. Тяжёлый парчовый подол шуршал по зеркальному паркету, как шёпот угрозы.Она успела миновать лишь две пустые залы. Вдруг сзади раздался сухой стук — серебряный наконечник мерно тюкал по паркету. Рита мгновенно замерла. Внутри всё напряглось от этого звука, перед глазами на миг поплыло горячее марево.Её нагнал Лёвенвольде.Граф бесшумно обошёл её, шурша шёлком роскошного камергерского мундира, и преградил путь у высокого окна. Его тёмные волосы, припудренные белой рисовой пудрой, были аккуратно зачёсаны назад. Серо голубые глаза смотрели с циничным, проницательным прищуром — он буквально раздевал её взглядом. От бешеного стука сердца к лицу Риты прилил густой, неудержимый румянец.— Вы на удивление хладнокровны, Мария Дмитриевна, — бархатный, низкий голос графа прозвучал вкрадчиво, и от этих интонаций по коже побежали колючие мурашки. Он лениво перехватил лайковой перчаткой трость. — Импровизация с реверансом была… смелой.Рита внутренне похолодела. В мыслях полыхнул обжигающий испуг, но внешне она осталась безупречно спокойной.«Как он понял про реверанс? Разве под этими огромными лозовыми фижмами и тугими складками парчи вообще видно, как я ногами шевелю? Ну и чертяка. Насквозь ведь видит, шельма».— Впрочем, обмануть государыню сказками про лихорадочный жар — это игра на острие шпаги, — продолжал Лёвенвольде, и его усмешка стала шире, наполнившись чистым сарказмом. — Александр Данилович Меншиков много твердил государыне про ваш… выдающийся ум. Только весь двор до сих пор помнит ваш иной талант, Кантемир. Помню и я, как усердно вы крутили восточный танец перед покойным императором Петром Алексеевичем на ассамблеях. Неужто лихоманка выжгла эту гибкость?Рита почувствовала, как внутри закипает ярость. Этот фаворит умышленно бил по самому больному, пытаясь низвести её до роли послушной постельной игрушки.Она не успела ответить. Лёвенвольде вдруг сделал резкий шаг вперёд, почти коснулся плечом края её рукава. Он склонился к самому её уху.— Вы так мило покраснели, Мария Дмитриевна, — жарко, со свистящим ехидством прошептал он, и его взгляд скользнул по её губам. — Неужто с первого взгляда влюбились в меня?Рита от такой наглой, скабрёзной атаки внутренне вскипела, но решительно нахмурилась, подавляя гнев. Вспышка раздражения едва не задушила её, но воля железным обручем стянула эмоции, подчиняя их холодному, мгновенному расчёту.— Мой жар, граф Рейнгольд, касается лишь моих лекарей, — сухо, со строгим нажимом отрезала она по русски, сохраняя идеальную, ледяную дистанцию.— При всём том, что вы так усердно караулите мои шаги, мне казалось другое. Камергеры должны служить императрице, а не шпионить за фрейлинами в коридорах и травить пошлые шутки. Вам лучше беречь свои дешёвые намёки. А за моим умом не извольте беспокоиться. Он ещё сослужит службу цесаревичу Петру.Граф от такой дерзкой отповеди удивлённо приподнял бровь. В его глазах вспыхнул чистый, охотничий азарт — как у хищника, почуявшего слабину. Он резко крутанулся на каблуках. Полы его мундира с сухим, властным шорохом взметнулись, будто знамя. Вальяжным шагом он удалился в глубь галереи, нарочно чеканя шаг — чтобы она слышала каждый удар каблуков по паркету.Рита осталась стоять у окна. Пальцы под тонкой лайковой перчаткой едва заметно впились в каменную кромку подоконника — единственная выдававшая напряжение деталь. Она заставляла себя дышать ровно, удерживая внутри ледяной самоконтроль. Вызов был брошен — и она его приняла.

Глава 8: Шахматный дебют во фрейлинском крыле

Новое утро в Зимнем дворце началось для Риты с монотонного, глухого шороха шёлковых шнурков. В сонной тишине покоев этот звук казался мерным тиканьем невидимого секундомера — отсчитывал секунды до её следующего шага по лезвию. Солнце едва пробивалось сквозь плотный невский туман, и блёклые сизые квадраты света ложились