Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

русски, умышленно растягивая старомодные слова. — Сними ноги с инкрустации. Ты ведёшь себя здесь точно конюх, а не гость в императорских покоях. Убирайся, пока твои манеры не приметили люди государыни.Юноша от такой ледяной отповеди ничуть не смутился. Напротив, его миндалевидные глаза хищно сузились — в них плескалось откровенное, скабрезное удовольствие. Он лениво постучал пальцами по столу, не сводя взгляда с её застывшей, царственной фигуры.— Ишь, нос задрала, Мария Дмитриевна! Величавая стала в царских стенах! — Сербан язвительно сощурился, и голос его опустился до свистящего шёпота. — Только зубы мне не заговаривай. Я видел, как ты на крыльце замерла, когда Лёвенвольде к карете вышел. Взгляд у тебя совсем помутился — точно пред Богом стояла. Старая страсть в груди закипела? Едва с постели встала, а уже на первого кавалера заглядываешься. Смотри: Остерман шпионов своих под каждую дверь засунет. Оступишься хоть раз — нас всех под микитки и в крепость.Слова брата заставили Риту внутренне подобраться. Шок мгновенно уступил место хладнокровному анализу рисков.— Полно паясничать, Сербан, — Рита медленно, с царственной небрежностью повернула к нему левую руку. Перстень Кантемира холодно блеснул в свете канделябров — жест вышел нарочито демонстративным. — Твои домыслы меня мало трогают. Я приехала не ради кавалеров и уж точно не ради твоих шуток. Мне нужно отдохнуть с дороги и сменить гардероб. Ступай кутить со своими пажами, пока я не приказала выставить тебя взашей.Сербан на миг осекся — прямое пренебрежение ударило по тщеславию. Наглая ухмылка сползла с лица, будто её смыло ледяной волной. Он резко спрыгнул с кресла и сердитым, размашистым шагом направился к выходу. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком — звук прокатился по зале, как финальный аккорд.Рита осталась одна посреди комнаты, пахнущей мёдом и каминным теплом. Первый натиск был отбит, но внутри всё ещё дрожало от напряжения.«Пускай скалится, — подумала она. — Считает меня глупой, ведомой бабой, которая растеряется при первом шуме. Но этот кутила даже не подозревает, что за комодом на Миллионной спрятан смертный приговор для самого Остермана. Мы ещё посмотрим, чей капкан защёлкнется первым».Едва стих звук захлопнувшейся двери, Рита глубоко, хрипло выдохнула — из лёгких будто выжали весь душный воздух. Плотная синяя ткань роброна зашуршала по паркету, когда она сделала первый шаг. Ноги в атласных туфлях горели так немилосердно, что каждый шаг давался с трудом. Превозмогая изнеможение, она медленно двинулась вглубь анфилады — во вторую комнату, предназначавшуюся для дневного туалета.— Акулина! Живо сюда! — позвала Рита, стараясь, чтобы низкий голос звучал твёрдо.Дверь мгновенно отворилась со скрипом несмазанных петель. В покои торопливо вбежала Акулина, а за ней, семеня и пряча руки под короткие фартуки, скользнули две новые дворцовые служанки.— Как звать вас? — сухо бросила Рита. — К какому штату приписаны?Девки разом рухнули в глубоких, согнутых поклонах. На их лицах застыл натуральный, липкий страх — будто перед ними стояла не молодая княжна, а сама государыня.— Дуняшей кличут, барыня, — робко прошептала та, что была повыше, с длинной русой косой.— А меня Стешей, княжна голубушка, — торопливо добавила вторая, пониже, судорожно комкая в пальцах чистую холщовую салфетку. — Из Васильевского дворца от светлейшего князя Меншикова присланы, дабы за вашим сиятельством ходить…«Присланы от Меншикова, значит. Доносчицы, — жёстко щёлкнуло в голове Риты. — Будут фиксировать каждый шаг, каждое слово. Ладно. Разберёмся с ними позже. Сейчас главное — сбросить эту суконную броню».— Разоблачайте меня, — приказала она, демонстративно поворачиваясь спиной к Акулине. И в этом приказе не было высокомерия — только горькая правда: Рита понятия не имела, как снять с себя эту многослойную одёжу.Служанки метнулись вперёд с беззвучной быстротой. Дуняша со Стешей, едва дыша, расстегнули десятки мелких крючков на лифе парадного роброна. Тяжёлая шёлковая махина с сухим шорохом осела на паркет, образовав у ног Риты синий ворох ткани. Рита переступила через него с глубоким, почти стонущим вздохом, чувствуя, как прохладный воздух комнаты мгновенно обжёг кожу на ногах в тонких шёлковых чулках.Но самым страшным оставался корсет. Акулина ухватилась за толстые шёлковые шнуры позади спины, упёрлась коленом в поясницу барыни — и потянула.Рита судорожно вцепилась пальцами в резной край туалетного столика, заставляя разум держаться на ледяном самоконтроле. Серебряный ободок перстня Кантемира холодил кожу, заземляя будто якорь в шторм.Шнуры натянулись. Корсет сдавил рёбра в последний раз — и вдруг ослаб. Рита глухо, прерывисто выдохнула, чувствуя, как воздух наконец-то хлынул в лёгкие, заполняя их до боли.— Бадью… — выдохнула она, кусая губы от тупой, ноющей боли в суставах. — Наполните бадью. Хочу смыть этот чад.Девки метнулись в глубь третьей комнаты — в спальню, где в полумраке у камина уже стояла небольшая переносная бадья из спелого дуба. Дуняша со Стешей расторопно зачерпывали воду из глиняных кувшинов и лили её в бадью.В лицо Рите ударил плотный, густой пар. Вода пахла речной свежестью, мокрым деревом и лёгкой болотной сыростью — той самой, что тянулась от осенней Невы за окнами дворца. Этот запах речной тины вдруг показался Рите удивительно живым, настоящим — он начисто смывал душный, приторный дух салона, пудры и воска.Выбравшись из бадьи, Рита молча кивнула Акулине: обтереть насухо. На неё накинули чистую льняную сорочку — тонкое кружево мягко коснулось шеи, словно осторожное прикосновение.— Ступайте все вон, — голос Риты прозвучал ровно, почти безжизненно. Она опустилась на край кровати. — Свечи притушите. Оставьте только одну у двери.Девки торопливо подхватили тазы, поклонились и исчезли за дубовой дверью, бесшумно скользнув в коридор. Рита осталась в спальне одна — в одной лишь тонкой сорочке, в полумраке, где плясали редкие отсветы одинокой свечи.И в эту секунду плотина внутри неё рухнула. Все предохранители сорвало разом — от нахлынувших эмоций, от усталости, от ужаса перед тем, во что она ввязалась.На Риту накатило дикое, немыслимое и совершенно сумасшедшее чувство. Она резко обернулась и с разбегу прыгнула прямо на эту широченную кровать! Рухнула в удушливую глубину пуховой перины, раскинув руки и ноги звездой.«Господи… Я в реальном дворце! В Зимнем дворце Петра Великого!» — мысль оглушила, заставила сердце испуганно замереть — и тут же пуститься вскачь.Вся былая сдержанность и цинизм вмиг испарились. Тридцатилетняя московская журналистка, привыкшая к спартанскому порядку съёмной однушки на Чистых прудах, никогда о таком богатстве и помыслить не могла. Одно дело — писать сухие ведомости для газет, и совсем другое — лежать на шелках Романовых. Рита заливисто, приглушённо повизгивала от восторга, судорожно дрыгая