Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

холодность не спасёт. Таких гордячек быстро на место ставят. Будешь нос задирать — останешься без земель и кавалеров, будешь с девками в углу квас пить.Рита не отвела взгляда. Хаос в голове постепенно стихал, уступая место чистой, холодной злости. Естественно он не знал о подмене — но видимо интуитивно чувствовал: перед ним уже не прежняя Мария.Карета резко качнулась — Рита едва не ударилась тяжёлой короной из косы о деревянный косяк. Жемчужные нити в волосах тихо звякнули от толчка. За окном сквозь плотный молочный туман проступали огромные контуры парадных фасадов. Факелы у входа тускло полыхали в сырых сумерках, выхватывая из темноты ливрейных лакеев и гвардейских часовых при шпагах.Стук колёс изменился: экипаж въехал на внутренний брусчатый двор и замедлил ход. Лошади тяжело захрипели, роняя пену, и с коротким скрипом замерли у крыльца. Пять минут пути истекли. Большая, смертельно опасная игра Риты в самом сердце империи официально начиналась.Дверца распахнулась с тяжёлым жестяным лязгом. В сырой полумрак ворвался пронзительный ледяной воздух Балтики. Рита невольно содрогнулась: влажный сквозняк безжалостно лизнул оголённую шею и грудь, едва прикрытые жемчужной нитью.Она сделала короткий вдох, удерживая осанку под тяжестью парадного роброна и собольего контуша, и приготовилась к выходу.Юноша спрыгнул на брусчатку первым, даже не подумав подать ей руку. Этот эгоистичный нахал лишь нагло насвистывал какой-то салонный мотив — и ни капли сочувствия. Рите пришлось спускаться самой. Узкий мыс атласной туфли скользнул по мокрой подножке, высокий каблук-рюмочка опасно подвернулся на раскисшей соломе. Она судорожно вцепилась пальцами в шёлковой перчатке в холодный край дверцы. Ладонь ощутила серебряный ободок перстня — и Рита сделала шаг вперёд, на сырую брусчатку.Вокруг, укутанный плотным туманом, высился монументальный Зимний дворец. Огромные каменные своды крыльца казались зловещими исполинами, уходящими в серое питерское небо. По обе стороны гранитной лестницы застыли гвардейские часовые в тяжёлых суконных епанчах. Десятки смоляных факелов в железных кольцах яростно шипели и трещали, роняя жирные чёрные капли гари прямо на грязную соломенную подстилку булыжной мостовой.Она подняла голову, собираясь сделать следующий шаг, и в ту же секунду весь окружающий мир вокруг неё мгновенно померк, смазался и перестал существовать. Остался только он. Один-единственный человек на самой верхней ступени дворцового крыльца, прямо под огромным двуглавым орлом.Дыхание перехватило. Сердце пропустило удар — и тут же заколотилось с сумасшедшей силой, болезненно ударяясь о рёбра в тесном корсете. По телу прокатилась ледяная и одновременно обжигающая волна, оставив после себя крупную дрожь в руках. Тонкий шёлк перчаток не мог скрыть, как сильно тряслись её пальцы. На мгновение показалось, что из-под ног уходит сырая земля усадьбы.Мужчина на крыльце был безупречно статен — и прекрасен той суровой, почти хищной красотой, что ломает судьбы. Высокий, широкоплечий, в мундире, густо расшитом золотым позументом, он казался властелином этого туманного склепа. Из-под треуголки с белоснежным плюмажем выбивались густые тёмные волосы — не парик, а свои, слегка тронутые рисовой пудрой. Точёное лицо с резкими скулами и волевым подбородком было бледным, а в тёмных глазах горел леденящий огонёк превосходства. От него веяло такой сокрушительной силой, что Рита застыла, не в силах шевельнуться.Она не знала его имени. Историческая память молчала, но её новая плоть буквально кричала от магнетического притяжения. В голове воцарилась звенящая пустота — и взгляд упрямо тянулся к нему.Рита жёстко осадила себя:«Стой, Ланская. Очнись. Ты здесь не для этого. Твоя задача — выжить, защитить Антиоха и не дать братьям продать тебя как вещь. Этот прекрасный хищник — смертельная опасность. Прекрати дрожать».Но сердце продолжало отбивать бешеный ритм, а колени оставались ватными.Братец рядом мгновенно перехватил её застывший взгляд. На его лице тут же расплылась ядовитая ухмылка — самая скабрезная, на какую только был способен этот мажорчик. Он подался к её уху, разрушая звенящую тишину циничной шпилькой:— Что, Машка, рот раскрыла? — прошипел он со свистящим ехидством, весело сузив глаза. — Лихоманка последние стыдобы выжгла? Сначала мужа у самой государыни увела, когда Пётр живой был, а теперь, едва с постели вставши, на её официального фаворита рот разеваешь? Губа не дура, сударыня, что ни говори, — процедил брат, криво усмехаясь. — Гляди, Лёвенвольде парень тёртый, он тебя быстро к рукам приберёт, ежели ты так зыркать продолжишь. Матушка-царица прознает — живьём в монастыре сгноит. Уйми дуру-то, сестрица.Фраза ударила по нервам, но именно эта пошлость вернула Рите остатки репортёрского цинизма. Услышав фамилию Лёвенвольде, она мгновенно сцепила факты в единую цепь. Пальцы в шёлковой перчатке дрогнули — и тут же сжались в жёсткий, властный захват. Мёртвой хваткой она цапнула брата под локоть, резко притянула к себе и, высоко вскинув подбородок, с царственной небрежностью потащила упирающегося мажора вперёд, прямо к парадному входу.Камергер у дверей слегка склонился в глубоком приветствии.— Мария Дмитриевна, Сергей Дмитриевич, — негромко поприветствовал он подошедших.— Граф, — коротко и сухо кивнул братец.Рита запоздало кивнула тоже, но в ту же секунду сокрушенно покраснела. Краем сознания она понимала, что барышне её новообретенного статуса не пристало так кланяться, но она совершенно не знала строгих правил приличия этого чужого века.Рейнгольд, стоявший здесь же, у самого входа, и лично встречавший прибывающую Марию, лишь едва заметно вскинул бровь на её оплошность. Лицо его, впрочем, осталось бесстрастно холодным и спокойным, не выдав ни единой лишней эмоции.Тяжёлые дубовые двери, обитые потемневшей медью, распахнулись с глухим стоном. Рита втащила Сергея (или всё-таки Сербана, ведь Антиох говорил о нём) за собой — так резко, что он споткнулся на пороге и едва не рухнул. В лицо им ударил плотный, удушливый вихрь: запах воска, пудры, винного перегара и влажного собольего меха сплетался в едкую, почти осязаемую вонь. Губительный сонм звуков — шёпот, хруст парчи, звяканье пряжек — обрушился лавиной, но Рита упрямо держала осанку, превозмогая дикую боль в пальцах, стиснутых узкими атласными туфлями.Вокруг, в огромной, залитой золотым светом анфиладе, шуршала и переглядывалась нарядная толпа. Придворные щёголи в расшитых позументами кафтанах и дамы в громоздких робронах косились на «ожившую» Марию Кантемир с той едкой, хищной брезгливостью, с какой сытые звери смотрят на раненую добычу. Рита застыла, встречая их любопытство ледяным, немигающим взглядом. Любая заминка сейчас — смертный приговор.— Гляди, Машка, — прошипел братец ей на самое ухо, и его карие глаза хищно сузились в издевательской усмешке. Он бесцеремонно выдернул локоть из её перчатки, поправил обшлаг кафтана и скривил губы. — Данилыч-то наш у самого камина гнездо свил. Злой, точно цепной пёс, у которого кость отобрали. Иди, кланяйся, пока