Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

ничем, кроме шёлковых робронов и парижских помад.Рита сделала глубокий вдох, сохраняя внешнее хладнокровие, хотя узелки её мыслей лихорадочно завязывались в новую тактическую схему. Она решила прекратить эту игру во французские кулуары. Пора было переходить к делу.— Горячка действительно многое изменила, Антиох, — тихо сказала Рита, возвращаясь к русскому языку. — Из головы выветрились светские глупости, а с ними кое что важное. Мне нужна твоя помощь.Юноша прищурился. Надменность не сходила с его бледного лица, лишь плечо нервно дёрнулось.Внезапно он перешёл на греческий:—Μιλάς ακόμα ελληνικά, Μαρία,(«Ты всё ещё говоришь по-гречески, Мария?»)И, не дав ей опомниться, тут же резко перешёл на беглый, певучий итальянский:—O forse ricordi i versi toscani со sciocchezze che il padre ci leggeva nell'infanzia?(«Или, может быть, ты помнишь тосканские стихи с глупостями, которые отец читал нам в детстве?»)Внутри у Риты всё заледенело. Её журналистский опыт дал осечку: в её багаже были английский и французский, но не греческий и не итальянский. Разрыв между её памятью и прошлым Марии Кантемир стал опасным. Младший брат устроил ей ловушку.— Не паясничай, Антиох, — холодно отрезала она по-русски, глядя ему прямо в глаза. И не став юлить продолжила: — Я не понимаю ни слова. Лихоманка выжгла память сильнее, чем думают лекари.Юноша вздрогнул. Челюсть дёрнулась — он не ждал такой прямой честности. Пальцы, покрытые пятнами чернил, судорожно сжались, и он подался вперёд.— Как… не понимаешь? Ты с детства говорила по гречески лучше, чем по русски. Итальянский переняла от батюшки. Ты шутишь со мной, Мария?— Не шучу. — Рита потянула к себе пачку «Ведомостей» и сенатских докладов. Бумага сухо хрустнула. — Смотри. Я вижу закорючки и иероглифы. Не могу сложить буквы в смысл. Я слепа, Антиох. Заперта в этом доме и не понимаю этого языка.Она выдохнула — и в этом вздохе было облегчение. Наконец то можно открыто сказать о своей беде, хоть этому надменному мальчишке. Скрывать этот ментальный раскол в одиночку посреди этой болотной сырости было уже невыносимо.— Выходит, ты ничего не помнишь? — тихо спросил он, ошарашенно глядя на сестру.В его голосе вместо прежней злости проступило чистое, исследовательское любопытство. — Ни про наши дмитровские земли, ни про мачеху нашу, Анастасию Ивановну? Мы ведь с ней судимся уж который год из-за отцовского наследства. Покойный государь Пётр Алексеевич… выказал ведь своё высочайшее повеление и почти всё батюшкино имущество отписал ей, второй жене. А братья наши, Константин с Матвеем, с этой волей не согласны. Они по судам и Сенатам без устали ходят милости вымаливают, да только долгов накопили больше, чем той земли осталось. Сербан только не участвует в этом. Да что толку деньги он не прочь потратить.— Ничего не помню, — отрезала Рита, сильнее прижимая пальцы к подлокотнику. Серебряный ободок кольца Кантемира холодил кожу, напоминая о реальности капкана. — Но я точно знаю, что Константин с Матвеем готовы продать меня Меншикову ради этих судов. Мне нужны твои глаза, Антиох. Принеси мне бумаги отца: указы, письма, векселя. Ты ведь умеешь читать эту чёртову скоропись. Переведи мне их на понятный язык. Давай заключим сделку. Ты поможешь мне прозреть, а я… я помогу нам всем не пойти по миру.Между ними натянулась невидимая струна тайного союза. Антиох долго молчал, упрямо хмурясь. Социальные рамки века требовали пойти и всё рассказать старшим братьям. Но этот новый, холодный ум сестры манил его сильнее латинских книг.— Ладно, — глухо бросил он. — Принесу. Константин сейчас на конюшнях, Матвея нет. Я заберу шкатулку батюшки из кабинета. Жди меня, Мария.Юноша резко крутанулся на каблуках и скользнул за дубовую дверь. Рита бессильно откинулась на спинку кресла. Напряжение понемногу отпускало, а на душе впервые за эти дни стало чуточку легче.Антиох отсутствовал долго. Чтобы не терять времени, она подозвала Акулину. Пора было обустраивать быт.— Акулина, вели подать завтрак, — распорядилась она. — На две персоны. Сюда, к печи. Да поживее.Служанка вздрогнула, но спорить не посмела — метнулась прочь, шурша юбками.Вскоре на складном столике у огня появились блюда. Для Риты — овсяная каша. Для Антиоха — окорок, буженина, калачи и целая миска мочёных яблок с брусникой. Рядом тускло поблёскивал кувшин с холодным квасом и плошка с колотым сахаром. Пахло печёным мясом и горячим изразцом.Едва слуги скрылись, в комнату вошёл Антиох — уже в строгом кафтане. Он замер у порога, глядя на накрытый стол. В глазах его мешались растерянность и напряжённая гордость, ведь трапеза наедине со старшей сестрой шла вразрез с семейным этикетом.— Это… зачем, Мария? — глухо спросил он, пряча ладони в обшлага. — Не пристало нам…— Садись, — перебила Рита. Не грубо, но так, что возражать не хотелось. Она пододвинула к нему блюдо с бужениной. — Ты бледный. Нам предстоит разбор бумаг — силы нужны.Антиох помедлил лишь миг. Запах еды пересилил гордость. Он аккуратно поставил на край стола тяжёлую отцовскую шкатулку, окованную железом, и опустился на стул напротив.Они ели молча. Рита заставляла себя глотать кашу — невкусно, но нужно. Антиох взялся за окорок: пальцы двигались ловко, с юношеским аппетитом.Чуть насытившись, он начал разговор первым. Отломил калач, поднял на сестру тёмные глаза, в которых читался не просто интерес, а страх перед тем, что она могла забыть.— Скажи мне, Мария… без утайки, — тихо спросил он. — Что ты помнишь из прежней жизни? Неужто лихоманка стёрла абсолютно всё? Лица, имена… батюшку нашего?Рита опустила серебряную ложку, сохраняя внешнее хладнокровие.— Помню только рваные, мутные осколки, Антиох, — честно ответила она, глядя прямо в его миндалевидные глаза. — Помню, что у меня была какая-то связь с покойным государем Петром Алексеевичем. Но самого царя, балы и празднества я помню очень смутно. Будто всего этого не было вовсе, или всё это происходило не со мной, а я лишь слышала об этом из чужих, случайных рассказов. Да что там царь… Я братьев наших, Константина с Матвеем, признаться, помню из рук вон плохо. Я даже себя саму сегодня утром в зеркале не признала.Антиох замер, кусок калача так и остался в руке. Его лицо побледнело, в глазах проступило искреннее беспокойство. Подростковая надменность растаяла.— Голубушка… Мария, — сорванным шёпотом вымолвил он. На лбу выступили мелкие капли пота. — Да неужто горячка так разум твой повредила? Ежели ты и братьев, и себя забыла, как же нам быть? Константин с Матвеем удумают неладное, ежели увидят, что ты путаешься в именах. Нам нельзя открываться, сестра. Давай