Любимица Жнеца - Афина Шторм

— Передающая антенная решётка, — сообщает она, переходя на деловой тон. — Мы с Кэйлисом можем пустить архив через передатчик дальней связи. Если я права насчёт того, что защищает Даксира, то, как только сигнал уйдёт в эфир, причина её пребывания здесь изменится. Выиграй мне время, и нам не придётся выигрывать битву. Нужно лишь продержаться до того, как правда выйдет наружу.

— Значит, такова и будет наша цель, — соглашаюсь я. — Не корабли, а сигнал. Всё, что у нас есть — всё до последней капли, — мы потратим на то, чтобы прикрыть решётку.

Мы переходим в наступление. «Пустой удел» не должен уметь сражаться; как ни крути, это просто «дохлое корыто» с двигателями. Но у корабля, собранного из обломков трёх столетий войны, есть преимущество перед безупречным, отлаженным флотом Даксиры: в нас нет никакой логики, а невозможно предсказать то, что невозможно просчитать. Мы налетаем на них сбоку и под неправильным углом, выпуская плазму в качестве оружия и используя обломки как щит, сражаясь так, как Алтея читает обломки: точно зная, какая часть умирающей махины вот-вот убьёт тебя, и просто избегая её.

Мы получаем удары. Страшные удары. Целая секция нижней палубы погружается во тьму и безмолвие, и я заставляю себя не считать, кто там был, потому что нет времени, потому что подсчёт — это горе капитана, а капитан не может позволить себе горевать хотя бы час.

Ваша управляет орудиями как женщина, возвращающая долг, просроченный на три столетия. У неё нет шансов на чистые попадания — их корабли быстрее и целее, а наш не обладает ни тем, ни другим, — поэтому она прекращает охоту за головами и начинает охоту за ресурсами, целясь по корпусам двигателей, антеннам сенсоров и тем уязвимым местам, которые военный корабль боится потерять, вынуждая каждый из шести вражеских судов сосредоточиться на нас, а не на передающей установке.

— Заставь их дорого заплатить, — попросил я её в начале битвы, и она восприняла эти слова как священное писание.

Один из фрегатов Даксиры отваливает, теряя атмосферу и наполовину ослепнув, и звук наших орудийных расчётов — это крик народа, только что вспомнившего, что победа — это то, что может случиться и с ним.

Это длится недолго. Враги приспосабливаются; дисциплинированный флот всегда подстраивается, а дисциплина притупляет отчаяние, если дать ей время. Луч с флагмана проходит вдоль нашего хребта и сносит спинную решётку[9] — не передатчик (боги утиля смилостивились ещё на одну минуту), но достаточно близко, чтобы Кэйлис прокричал в коммуникатор, что мы потеряли треть оставшейся мощности. Корра затыкает пробоину, упираясь спиной в прогибающуюся обшивку, пока пена не застывает; а когда его оттаскивают, его руки изувечены, но он смеётся сквозь боль, потому что жив, потому что мы всё ещё в игре, потому что — впервые в жизни! — вместо того чтобы спасаться бегством, он бросается в самую гущу.

Я увожу нас к руинам мёртвого города, на кладбище обломков, которое нанесла на карту Алтея, и безупречные корабли Даксиры брезгливо обходят руины стороной, как и положено всему чистому, и эта заминка дарит нам ещё минуту, а сегодня минута стоит целого мира.

Алтея, стоя рядом со мной, называет следующий вектор раньше, чем я успеваю его запросить, оценив состояние нашего умирающего корабля и вражеского одним взглядом. Где-то среди шума и пламени я вдруг осознаю, что сражаюсь вовсе не за то, чтобы умереть достойно. Впервые в жизни я сражаюсь так, как Тея учила меня читать камни и обломки: ищу тот единственный узкий путь, что позволит нам выбраться живыми, когда мы окажемся на той стороне. Это чувство куда страннее, чем любой страх, что я знал прежде. Это надежда с лицом воина, и она делает меня быстрее, а не медленнее, — и это последнее, что могли бы во мне воспитать триста лет скорби. Корабль стонет. Мой экипаж кричит в ответ, продолжая сражаться, и на этот раз в их криках нет отчаяния. Это вызов, который звучит почти так же, но означает прямо противоположное.

А в самом сердце этого хаоса, на передающей станции, человек склоняется над пультом, держа под кончиком пальца всю правду моего народа, ожидая той доли секунды чистого сигнала, которая позволит ей швырнуть триста лет замалчиваемых убийств в свет всех миров, которые будут слушать.

У меня есть одно оружие, против которого Даксира не сможет выставить щиты, и это не пушка. Это палец на кнопке передачи и целая галактика людей, которым столько лет лгали.

Сложность в том, чтобы вообще отправить сигнал: мёртвая зона поглощает любые трансляции, флот Даксиры глушит всё вокруг, а «Пустой удел» трясёт так сильно, что я едва могу удержать фокус на консоли. Кэйлис рядом со мной перенаправляет энергию со всего, что нам не нужно для дыхания — а нам, судя по всему, много и не нужно, когда альтернатива — это вот всё.

— Окно будет крошечным! — кричит он. — Когда капитан отведёт их с нашего фланга, у нас будет от силы четыре секунды чистого канала до ретрансляторов на границе зоны. Четыре секунды, чтобы пропихнуть целую цивилизацию через игольное ушко.

— Тогда мы сожмём данные и отправим их во все стороны.

Я уже свожу архив к самой сути: последние слова историка, записи манипуляций, данные о диверсиях — все доказательства, очищенные от лишнего и разосланные по всем каналам фракций, всем лентам новостей и всем станциям перехвата в пределах досягаемости. Не одному слушателю — всем сразу, чтобы это нельзя было выкупить обратно.

— Она всю жизнь держала это в тени, контролируя, кто и что увидит. Поэтому мы не будем это продавать. Мы отдадим даром. Огонь нельзя потушить, просто купив его.

У передатчика свои планы. Мы подали на него больше энергии, чем он был рассчитан выдержать, и в середине передачи сжатого архива муфта искрит — ослепительная белая вспышка отбрасывает Кэйлиса назад и наполняет отсек вонью горелой изоляции. На одно леденящее душу мгновение панель гаснет, и весь архив зависает неотправленным — триста лет истории в одном шаге от того, чтобы быть похороненными навсегда из-за одного короткого замыкания.

— Нет, — слышу я собственный голос, пугающе спокойный, каким он бывает только тогда, когда я чудом избегаю гибели. — Нет, не выйдет.

Я лезу голыми руками туда, куда совать их нельзя, минуя предохранители, и замыкаю сгоревшую муфту куском найденного провода и тыльной стороной перчатки. Ожог ползёт по руке, яркий, как клеймо, но я держусь,