Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

А дело своё они бросили на камне.

На плоском камне, спиной к холодному небу, лежал ребёнок.

Маленький, годов четырёх или пяти, не разобрать. Руки притянуты к телу сыромятным ремнём, так, что не вырваться. Голый по пояс, в одной обтрёпанной шкурёнке на бёдрах. И белый. Не от стужи даже белый, хотя стужа стояла лютая. По камню вокруг него расползался иней, тонкий, узорчатый, которому неоткуда было взяться в такую пору, и шёл этот иней не с неба, а будто от самого ребёнка, от его кожи, от его дыхания. На ресницах намёрзли крохотные льдинки. А он всё равно дрожал и плакал, тихо, обессиленно, давно, как плачут дети, которые уже не ждут, что кто-то придёт.

Волосы у него были светлые. Совсем светлые, как лён, чужие в этом тёмном диком краю. И у виска, под слипшейся прядью, бледно, едва различимо проступал какой-то узор, будто кто-то приложил к коже морозный лист.

Я ничего этого тогда не поняла. Ни про иней, ни про узор, ни про то, отчего своё же дитя кладут на камень и уходят. Я поняла только самое простое, то, что понимала всю жизнь без всякой науки: вот замерзает ребёнок, и, кроме меня, тут больше никого.

Я пошла к нему. Медленно, открыто, как подходят к зверьку, что бит много раз и добра уже не ждёт. Он услышал, рванулся в ремне, вскинул голову, и я увидела глаза, голубые, светлые, дикие, полные такого недетского ужаса, что у меня перехватило горло. Он оскалился и зарычал. Не заплакал, не позвал. Зарычал, как зверёныш, потому что других слов, видать, и не знал.

— Тише, тише, — сказала я негромко, тем ровным голосом, каким за шестьдесят лет переговорила не одну сотню перепуганных малышей. — Тише, маленький. Я не обижу. Видишь руки? Пустые. Бабка пришла, старая глупая бабка, никого с собой не привела.

Слов он, конечно, не понимал. Но голос понимает всякий ребёнок на свете, на то он и голос. Рычать он не перестал, однако и взгляда не отвёл, следил за мной, как зверёк, прикидывая, бить его сейчас будут или ещё погодят.

Я опустилась рядом с камнем на колени, прямо в мокрую грязь, и медленно, без резких движений, стала развязывать ремень. Узел затянули на совесть, заскорузлый, ледяной, пальцы не слушались, но с такими узлами я всю жизнь воевала, размотала и этот. Кожа под ремнём была стёрта до крови. Тонкие ледяные руки оказались на свободе, а он не кинулся бежать, только сжался в комок, не понимая, что теперь будет.

Холод шёл от него такой, что у меня заломило ладони. Я скинула с плеч свой байковый халат, тот самый, в цветочек, последнее, что осталось у меня от прежней жизни и прежнего дома, и закутала в него мальчишку целиком, с головой, оставив одно лицо. Сама осталась в чём была под ним, в одной ночной сорочке, на лютом ветру. Ну и пускай. Я баба тёплая, деревенской да фронтовой закваски, а он малой и стылый.

— Вот так, — приговаривала я, растирая его через байку. — Вот так, согреемся помаленьку. Никто тебя больше на этот камень не положит. Через меня сперва переступить придётся.

Он дрожал и дичился, но из халата не лез. И мало-помалу, не вдруг, рычать перестал. Затих. Уткнулся светлой стриженой макушкой мне куда-то под ключицу и замер, будто боялся даже дышать, чтоб не прогнали. Иней на камне начал таять. От моего ли тепла, от его ли отпустившего страха, не знаю.

Я смотрела на его светлую макушку и думала, что вот, прожила девяносто лет и полагала, будто всё уже про эту жизнь поняла, а она снова кладёт мне на руки замерзающее дитя, как клала всегда. Чужое. Битое. Никому не нужное. Самое моё.

— Будешь Иван, — сказала я ему тихо. — Ваня. Имя хорошее, крепкое. Ну, держись теперь за меня, Ванька. Вдвоём оно сподручнее.

Он, понятно, не ответил. Только вцепился ледяными пальчиками мне в рукав сорочки и не отпускал.

А я поднялась, держа его на руках, лёгкого, страшно лёгкого для своих лет, и пошла прочь от проклятого камня, обратно к лесу, всё равно куда, лишь бы подальше отсюда. Солнце уже клонилось за синие горы. До темноты надо было найти, где укрыться от ночи и от холода, а заодно и от тех, кто положил дитя на камень и однажды может вернуться поглядеть, прибрала ли его богиня.

Богиня его не прибрала. Я прибрала. И будь что будет.

От автора. Вот и познакомились с бабой Нюрой. Если она вам приглянулась, буду сердечно рада звёздочке и хоть словечку в комментариях: мне это греет душу, а книге помогает найти своих читателей. Дальше будет только теплее. Обнимаю, ваша Женечка.

Нести ребёнка по дикому лесу, когда солнце уже на закате, а на тебе одна сорочка, занятие, которое быстро вправляет мозги. Я шла и на ходу, как привыкла, прикидывала, чем богата и чем бедна. Богата я была немногим: парой молодых крепких рук, головой, в которой за девяносто лет накопилось всякого, и мальчишкой, что весил чуть больше кошки и грел меня не лучше. Бедна была всем остальным. Ни огня, ни ножа, ни спички, ни корки хлеба, ни тёплой тряпки, кроме байкового халата, который грел уже не меня. До темноты оставался час, может, полтора. За этот час надо было найти, где не замёрзнуть, иначе утра мы могли и не увидеть.

Холод, по счастью, был не зимний. Я поняла это, приглядевшись: снег лежал только в тени да по распадкам, грязными ноздреватыми лоскутами, какой бывает не в начале зимы, а в конце, когда она уже выдыхается. На пригорках, где солнце, проклюнулась первая робкая зелень, и почки на кустах набухли, готовые лопнуть. Весна. Поздняя горная весна, по ночам ещё злая, но весна. И это меняло всё. Зима была не на пороге. Зима была впереди, далеко, за целое лето. А лето, если с головой, срок немалый. За лето многое можно успеть. Если до этого лета дожить.

Укрытие я искала не абы какое, а с понятием. Не в низине, где собирается сырость и стынь. Не на юру, где сквозит. Я забирала вверх по склону,