Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

Спичек, ясное дело, не водилось. Кремня, чтоб высечь искру, я ещё не сыскала и не знала, где его тут искать. Оставался способ старый, как сам человек: трением. Я его сто раз видела на тех роликах, лёжа ночами в тёплой московской постели, и думала тогда снисходительно: эка невидаль, палочка о палочку. Дура старая. Ну да теперь поучимся.

Был у меня, правда, один козырь. Тот самый сыромятный ремень, которым прикрутили Ваньку к камню, я там не бросила, смотала и сунула за пояс сорочки, по дурной хозяйской привычке не разбрасываться добром. И вот он сгодился. Из ремня выходила тетива для лучкового сверла, а с лучком дело идёт куда легче, чем гонять палку в голых ладонях.

Дальше начались мои университеты. Для огня нужно дерево, и не всякое, а сухое до звона, мёртвое, но не гнилое, не отсыревшее. А кругом после снегов всё было волглое, набрякшее талой водой. Я облазила весь склон. Искала стоячий сухостой, выломила из-под коры мёртвой сосны сердцевину, что посуше, подобрала плоскую дощечку на основу и крепкий сухой стерженёк на сверло. Надрала бересты, насобирала прошлогодней сухой травы и пуха с отцветших былинок, всё, что могло заняться от первой искры, и держала это под сорочкой, у самого тела, в тепле и сухости. Знала твёрдо: трут должен быть сух, как порох, иначе всё впустую.

К полудню я сладила свой снаряд. Лучок из гибкой ветки да ремня, сверло, дощечка с выдолбленной ямкой, под ямку подложила сухой листок принимать уголёк. Прижала сверло сверху камнем с выемкой, накинула тетиву, повела лучком взад-вперёд. Сверло закрутилось.

И ничего.

То есть ровным счётом ничего. Я пилила и пилила, пока пот не залил глаза, пока не загорелись плечи, а в ямке только тёрлось, пахло горелым деревом, курился жидкий дымок, дразнил, обещал и гас. Тетива соскакивала. Сверло выскакивало из гнезда и улетало в сторону. Дощечка, как я её ни выбирала, всё оказывалась сыроватой внутри, не звенела, а вяло тлела по краю и стыла. А ладони мои, молодые, мягкие, непривычные к черенку, я в кровь ободрала о ремень, и они горели тем самым огнём, какого я никак не могла добыть из дерева.

Ванька сидел на корточках поодаль и смотрел на меня не мигая своими голубыми звериными глазами. Не понимал, что я творю. Может, думал, что бабка вовсе тронулась: трёт деревяшку о деревяшку и бранится. А я бранилась. Тихо, чтоб дитя не пугать, но от души, всеми словами, какие наслушалась за девяносто лет по детдомам да очередям.

Солнце пошло на закат, а огня у меня как не было, так и не было. Только горка истёртых деревяшек, ободранные ладони да злость. Я опустилась на порог, тяжело дыша, и честно себе сказала: не вышло. В первый день не вышло.

Ну и пусть. Я не из тех, кого первая неудача валит с ног. Перебрала в уме всё, что делала, и поняла, в чём загвоздка. Дерево. Дерево сырое, вот и вся беда. Звенящего сухого дерева на земле после талого снега не сыщешь, его надо добывать с умом: выламывать нутро из давно стоящего мёртвого ствола, из-под коры, куда вода не достала, и сушить ещё своим теплом за пазухой, день, а то и два. Завтра поищу как следует. И послезавтра, коли понадобится. Огонь от меня никуда не денется. Я упрямей всякого огня.

А ночь меж тем наваливалась, вторая наша ночь, и опять без тепла. Но теперь у нас были стены. Я заложила вход натасканным лапником и сушняком, оставив щель, нагребла в углу новое гнездо из листвы, и мы с Ванькой зарылись в него, как два сурка. В каменном мешке, без огня, наполовину голодные, но укрытые, живые и вместе.

А где-то снаружи, в темноте, хрустнула ветка. Потом ещё. Кто-то ходил подле нашей пещеры, мягко, неспешно, принюхиваясь. Я нашарила в темноте свой сук, перехватила покрепче и положила ладонь на спящего Ваньку. Глаза мои быстро привыкали к темноте. Сна в них не было ни в одном.

От автора. Если читается легко и тепло, буду рада вашей звёздочке. А комментарии я читаю все до одного, они мне как та самая полынь с клубникой. Женечка.

Гость наш не ушёл до рассвета. Я лежала в темноте, обняв Ваньку, держа наготове сук, и слушала, как кто-то ходит вокруг, шуршит, обнюхивает заложенный лапником вход, скребёт когтем. И не один. Их было несколько, мелких, вёртких, я различала их по шагам. Спасибо, лаз был узок, а вход завален. Дважды кто-то совался в щель, и дважды я с рыком, не хуже звериного, тыкала туда палкой, и тварь отскакивала. Вот когда я особенно пожалела, что нет огня. Огня зверь боится пуще палки, огонь держит ночь на расстоянии. Без огня мы были просто тёплое мясо в каменном мешке, и это мясо всю ночь стерегло само себя.

Под утро они отстали. Когда серый свет процедился в щель, я осторожно разобрала завал и выбралась наружу, разминая кости, с палкой в руке. И почти сразу, чуть ниже по склону, у вывороченных корней старой ели, услыхала возню, злобное тявканье и тонкий, отчаянный писк.

Их было трое. Поджарые, серые, не то одичавшие собаки, не то здешние их сородичи, с впалыми после зимы боками. Они обступили выворотень и совались мордами под корни, рыча и щёлкая зубами, а оттуда, из тёмной щели, неслись писк и шипенье, такие слабые, что и не подумаешь, будто там ещё кто живой держится.

Кто-то маленький отбивался там до последнего.

Не знаю, что на меня нашло. Голова сказала: дура, безоружная баба, трое зверей, не лезь. А ноги уже несли. Я и всю жизнь не умела пройти мимо того, кого травят. Заорала во всю молодую глотку, страшно, в голос, как орала когда-то на шпану, что обижала моих детдомовских, и кинулась на стаю, махая палкой. Зверь не ждёт от добычи, чтоб она сама на него перла. Они шарахнулись. Я огрела одного по хребтине, он взвизгнул, и вся троица, поджав хвосты, порскнула в кусты. Огрызаясь, оглядываясь, но прочь.

Я отдышалась, сердце колотилось как бешеное, и полезла под корни смотреть, кого отбивала.

Там, в земляной норе, забившись в самый дальний угол, сидел котёнок. Крохотный, в две мои ладони, чёрный, как уголь,