После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых - Нина Тимолаева

Селена кивнула, хотя не была уверена, что поняла.

В конце коридора послышались шаги.

Мужские.

Ровные, уверенные.

Они обе обернулись одновременно.

К ним приближался Эдрик Вальм — адъютант Ардена. Высокий, светловолосый, всегда одинаково собранный, с лицом человека, который слишком давно служит сильным и потому научился прятать жалость глубже, чем страх. Сегодня на нём не было мундира для парадного зала, только тёмный служебный камзол, и это почему-то делало его появление ещё хуже. Служебные поручения редко бывают добрыми.

— Леди Селена, — произнёс он, остановившись в нескольких шагах. — Генерал велел передать это.

В его руках был конверт.

Не приказ. Не бумаги о выселении. Не деньги на содержание. Просто плотный серый конверт с печатью, которую Селена не узнала сразу.

— Ещё одно публичное оскорбление не поместилось в зале? — спросила она.

Эдрик чуть поморщился.

— Это не от генерала. Доставили на ваше имя час назад. Мне велели передать немедленно.

Он протянул конверт.

Селена взяла его и сразу почувствовала, что бумага дешёвая, дорога была длинной, а человек, отправивший письмо, не имел привычки к столичной аккуратности. Печать на сургуче оказалась смазанной, но под слоем трещин проступал старый знак — круг, перечёркнутый тремя тонкими линиями.

Слишком знакомый.

У неё пересохло во рту.

— Это же...

— Да, — тихо сказала Марта. — Печать вашей тёти Эвелин.

Селена смотрела на конверт, не веря.

Тётя Эвелин была младшей сестрой её матери — женщиной, о которой в семье говорили редко и неохотно, словно она была не человеком, а дурной приметой. Когда-то, ещё до замужества Селены, тётя уехала на северную границу, приняв странное, почти безумное назначение: заведовать старым приграничным лазаретом, который после войны остался ненужным столице и слишком тяжёлым для тех, кто жил рядом. О нём ходили самые разные слухи. Что туда свозили отмеченных проклятием. Что под его камнями лежат имена, которые империя предпочла забыть. Что по ночам там горит свет в пустых окнах. Что никто не задерживается надолго — ни слуги, ни смотрители, ни случайные путники.

Селена видела тётю всего несколько раз в детстве. Высокая, прямая, с тёмными глазами и странной привычкой смотреть на людей так, будто в них важнее всего не то, кем они кажутся, а то, от чего они бегут. Она единственная в семье никогда не говорила с Селеной снисходительно. И единственная однажды сказала: «Не позволяй убедить себя, что тишина и достоинство — одно и то же».

Потом тётя исчезла из их жизни окончательно.

— Она умерла? — спросила Селена, ещё не вскрывая письма.

Эдрик опустил взгляд.

— Видимо, да. Иначе вам бы не прислали это.

В коридоре снова стало тихо.

За стенами по-прежнему звучала музыка. Приём продолжался. Столица уже переваривала её унижение и наверняка переходила к следующему блюду.

Селена сломала печать.

Внутри оказалось два листа. Первый — короткое официальное уведомление, написанное рукой нотариуса северного округа. Второй — несколько строчек неровным, торопливым почерком, который она узнала сразу, хотя не видела его много лет.

Если это письмо дошло до тебя, значит, меня уже нет. Не трать время на приличия и слёзы. Они никогда никого не спасали. Я оставляю тебе всё, что принадлежит мне по праву: старый приграничный лазарет у Чёрного перевала, дом при нём, землю, архивные комнаты и ключи от внутренних ворот. Да, именно тебе. Потому что ты либо никогда сюда не приедешь, либо окажешься достаточно отчаянной, чтобы остаться. В обоих случаях выбор будет честным.

Ниже шла подпись: Эвелин Вэр.

Селена перечитала строчки дважды.

Архивные комнаты. Внутренние ворота.

Она подняла глаза на Эдрика.

— Здесь есть продолжение?

— На другом листе, — сказал он.

Она развернула официальный документ.

...в связи с отсутствием иных заявленных наследников и в соответствии с последней заверенной волей Эвелин Вэр, права владения старым приграничным лазаретом у Чёрного перевала, прилегающим домом, хозяйственными постройками и участком земли переходят к Селене Вэр, урождённой...

Дальше буквы поплыли.

— Что там? — спросила Марта шёпотом.

Селена медленно опустила лист.

— Мне оставили дом, — сказала она.

И почти сразу поняла, насколько нелепо это звучит.

Её только что выгнали из одного дома.

И в тот же вечер другой, забытый, проклятый, полуразрушенный, возник перед ней из прошлого, как протянутая из темноты рука.

Эдрик смотрел на неё внимательнее, чем следовало бы адъютанту генерала.

— Это далеко, — сказал он. — Чёрный перевал — не место для одинокой женщины.

— В столице мне, как видите, тоже не рады.

Он едва заметно сжал челюсть, но не стал спорить.

— Генерал не знает, что именно в письме?

— Нет, — ответил Эдрик после короткой паузы. — Он не спрашивал.

Не спрашивал. Конечно. Арден уже закончил с ней. Всё, что касалось Селены после её падения, переставало для него существовать.

И почему-то именно это вдруг разожгло в ней что-то жгучее и ясное.

Он был уверен, что вышвырнул её в пустоту.

Что ей некуда идти.

Что за этими дверями начинается только позор, зависимость и медленное угасание у чужих родственников, которые будут принимать её вежливо, а смотреть — с жалостью.

Селена сжала письмо.

Нет.

Не сегодня.

— Мне нужна карета, — сказала она.

Марта уставилась на неё.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Но ночь...

— Тем лучше. Меньше желающих проводить меня сочувственными взглядами.

Эдрик какое-то мгновение молчал. Потом произнёс тихо:

— До рассвета ворота ещё открыты для поставщиков. Я могу распорядиться, чтобы вам подали дорожный экипаж к боковому выходу. Без герба.

Селена прищурилась.

— Зачем вы мне помогаете?

Он встретил её взгляд спокойно.

— Потому что не все, кто служит генералу, служат его жестокости.

На этот раз она не нашлась что ответить.

Марта первой нарушила молчание:

— Я соберу самое необходимое.

— Только то, что поместится в один сундук, — сказала Селена. — И никаких вещей с гербом Рэвенхартов.

— С удовольствием, — пробормотала Марта и исчезла так быстро, будто ждала именно этого