После развода с генералом драконом я открыла лазарет для проклятых - Нина Тимолаева

Дом поплыл назад — чёрные стены, огни, кованые ворота, стража. Селена не отворачивалась, пока не увидела, как сияние поместья растворяется в ночи. Только тогда она позволила себе выдохнуть так глубоко, словно до этого не дышала вовсе.

Колёса глухо стучали по мостовой.

Внутри было темно, пахло холодной кожей и дорожной пылью. Письмо тёти лежало у неё на коленях. Селена провела пальцем по неровной подписи.

Старый приграничный лазарет у Чёрного перевала.

Дом при нём.

Земля.

Ключи от внутренних ворот.

Она не знала, что ждёт её там. Развалины, долги, слухи, страх, одиночество — возможно, всё сразу. Может быть, тётя оставила ей не спасение, а ещё одну ловушку. Может быть, северный ветер встретит её холоднее, чем люди в столице. Может быть, уже завтра она пожалеет о своём упрямстве.

Но впервые за очень долгое время следующий шаг зависел не от Ардена.

Экипаж свернул на северный тракт.

За окном темнели спящие дома, пустые площади, дозорные огни на башнях. Впереди лежала дорога, которой она не выбирала — до сегодняшнего вечера. А теперь вдруг оказалось, что именно эта дорога и есть первый выбор, сделанный ею самой.

Селена расправила письмо и прочла последние строки, на которые прежде не обратила внимания. Они были приписаны внизу, мельче, будто второпях:

И ещё одно. Не верь тем, кто скажет, что прокляты стены. Прокляты бывают люди. Стены только помнят.

Селена долго смотрела на эти слова.

Потом подняла глаза к тёмному стеклу, в котором отражалось её собственное лицо — бледное, уставшее, уже не чужое.

— Тогда пусть помнят, — сказала она в пустоту ночного экипажа.

И северная дорога приняла её.

Север встретил её не бурей.

Хуже.

Равнодушием.

На рассвете дорога ещё держалась, к полудню пошла колеями, к вечеру сузилась так, будто сама земля больше не считала нужным делать вид, что по этому тракту всё ещё ездят люди, у которых есть причины возвращаться обратно. Экипаж трясло всё сильнее. За окном тянулись пустые поля, редкие чёрные ели, серые камни, мокрые от недавнего дождя, и редкие дома, стоявшие слишком далеко друг от друга, чтобы это можно было назвать селением. Здесь всё будто держало расстояние. Деревья. Заборы. Люди. Даже небо.

Селена сбилась со счёта, сколько раз за последние два дня ей хотелось приказать повернуть назад.

Не к Ардену.

Просто назад — туда, где дорога была шире, постоялые дворы теплее, лица привычнее, а мир ещё притворялся понятным. Но всякий раз, когда эта мысль поднималась слишком отчётливо, она вспоминала зал, музыку и голос мужа, произнёсшего: «Я освобождаю дом от того, что в нём лишнее».

После этого желание повернуть исчезало.

К вечеру третьего дня небо село низко, почти на самые верхушки сосен, и возница, до сих пор молчавший с упрямством человека, которому хорошо заплатили за отсутствие любопытства, впервые обернулся.

— Дальше не поеду, госпожа.

Селена открыла глаза. Она не спала — только сидела, прислонившись виском к холодной стенке экипажа, и слушала, как колёса вязнут в рыхлой дороге.

— Почему?

Возница с сомнением покосился вперёд, в сереющую даль.

— Потому что до перевала ещё час пути, а лошади уже нервничают. И потому что туда к ночи не ездят.

— Туда — это куда?

Он не ответил сразу. Спрыгнул с козел, проверил упряжь, будто надеялся, что дело можно объяснить железом и ремнями, а не страхом, и только потом сказал, не глядя на неё:

— К старому дому.

Селена распахнула дверцу и сошла на дорогу. Ветер сразу ударил в лицо сырой прохладой. Плащ натянулся на плечах, под ногами чавкнула раскисшая земля.

— До Чёрного перевала остался час пути, — повторила она. — Вы получите вдвое больше, если довезёте меня до ворот.

На этот раз он посмотрел прямо.

Он был уже немолод, с тяжёлым подбородком, красноватыми от ветра веками и лицом человека, привыкшего спорить только с погодой. Но сейчас в его глазах стояло то особое северное упрямство, которое рождается не из злости, а из многократно проверенного опыта.

— И втрое не поеду, — сказал он. — Там не место для ночёвки. Не место для женщины одной. Не место вообще.

— Вы были там?

— Достаточно близко.

— И?

Он сплюнул в сторону, словно сам себе запретил говорить больше.

— Люди оттуда не возвращаются прежними.

Это было сказано без пафоса. Без желания напугать. Как если бы он сообщил: лёд тонкий, мост повело, волки вышли близко к деревне. Простая, сухая правда, в которую здесь привыкли верить без лишних вопросов.

Селена сжала пальцы на краю дверцы.

— Значит, возвращаются всё-таки.

Он недовольно дёрнул щекой, будто понял, что на словах её не проймёшь.

— Дальше будет селение, — произнёс он после паузы. — Последнее перед перевалом. Там, если захотите, останетесь до утра. А после уже решайте, что вам дороже: рассудок или наследство.

— Везите.

Он буркнул что-то себе под нос, но снова поднялся на козлы.

Через четверть часа впереди показались первые крыши.

Селение будто выросло из сырой земли нехотя: несколько низких домов, притулившихся к склону, кривой частокол, колодец, сараи, пустой загон, дым из труб. Ни детского смеха, ни лая собак, ни суеты у ворот. Только двое мужчин у кузни, старуха с вёдрами и мальчишка на крыльце лавки. Все трое посмотрели на подъезжающий экипаж так, будто увидели в нём вестника дурных новостей.

Возница остановил лошадей у единственного постоялого двора — приземистого дома с тёмной вывеской, на которой от старого рисунка остались лишь смазанные очертания гор и птицы.

Селена вышла из экипажа, не дожидаясь помощи.

Дверь трактира открылась ещё до того, как она поднялась по ступеням. На пороге стояла женщина лет пятидесяти с широкими плечами, тяжёлым пучком на затылке и внимательным взглядом, в котором было столько осторожности, что он сразу делал её моложе и жёстче.

— Ночь на двоих? — спросила она, глядя не на Селену, а за её плечо, будто искала сопровождающего мужчину.

— На одного, — ответила Селена.

Женщина