Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт

Даже врач перечисляет эти рекомендации несколько рассеянно, отчего мне кажется, что она и сама не видит в них особого смысла. Не то чтобы я её виню. Она ещё лучше меня знает, насколько невелики мои шансы.

— Реакция на гормоны? — шипит Петр сквозь зубы, едва я выхожу из раздевалки. — Какого хрена, Рената?!

— Что? — тихо спрашиваю я, зная, что он не захочет, чтобы нас услышали другие пациенты, сидящие на ярко-оранжевых стульях вдоль стены в ожидании своей очереди.

— Ничего, просто ты, как всегда, находишь оправдание неоправданному насилию, — он неодобрительно качает головой. — Ты же не можешь всерьёз считать, что побочные эффекты лекарств — достаточное оправдание для нападения на врача? Прозвучало так, будто тебе от этого смешно.

Во мне закипает злость, и я едва подавляю желание заметить, что, в отличие от меня, он не испытал действия этих препаратов на собственной шкуре. Как бы ни хотелось его отчитать, я слишком вымотана для ссоры.

Проходя по просторному коридору, я изо всех сил стараюсь не смотреть на отзывы на стенах. Истории успешного лечения в клинике, сопровождаемые фотографиями счастливых пар с младенцами. И всё же невольно с грустью думаю: а вдруг, вдруг на этот раз мы наконец сможем добавить к ним и свою фотографию?

Сжав кулаки, я считаю до десяти, прежде чем ответить настолько ровно, насколько это вообще возможно:

— Я не говорила, что это оправдание. Только предположила, что у пациентки могла быть острая реакция. Врача, похоже, мои слова в любом случае не задели.

Но всё же в мысли закрадывается неуверенность. Не обидела ли я врача? Надеюсь, что нет. Она мне нравится. Ей далеко за пятьдесят, но она носит каре, выкрашенное в фиолетовый цвет, что Петр считает признаком дурного вкуса, а я — скорее проявлением редкой смелости. Мне не хочется, чтобы она стала хуже обо мне думать.

— В любом случае из-за этого не стоит ссориться, — умоляюще говорю я Петру.

— Мы не ссоримся! Просто обсуждаем. Не надо вечно воспринимать всё в штыки, — огрызается он, продолжая шагать и не глядя на меня.

Моё влечение к мужчинам намного выше меня ставит меня в несколько невыгодное положение во время споров. Чтобы поспевать за Петром, мне приходится чуть ли не бежать трусцой, неудобно вытягивая шею в попытке разглядеть выражение его лица. Усилия почти не приносят плодов: лицо Петра застыло в привычной нейтральной маске, карие с зеленоватым оттенком глаза смотрят кротко, а курносый нос придаёт ему несколько обманчивый вид милого и безобидного человека.

Автоматическая дверь с шорохом закрывается за нашими спинами, и здание нашей клиники репродуктивной медицины остаётся позади. Мы идём к машине, припаркованной у дороги, вдоль которой тянутся унылые тополя. Я глубоко вдыхаю носом, наслаждаясь свежим весенним запахом листвы в воздухе. Несмотря на шум машин, доносящийся с главной дороги сразу за углом, меня окутывает безмятежный покой. Всё позади, и как минимум две недели мне не придётся переступать порог этой чёртовой клиники.

— Может, просто отменим ужин и поедем домой? — предлагаю я Петру, изнемогая от одной мысли, что весь вечер придётся притворяться, словно между нами нет никакого напряжения.

Я бы предпочла отправиться на стрельбище и выместить досаду на тренировочной мишени, чувствуя, как тетива лука дрожит в руке, а в голове царит блаженная пустота.

— У меня всё равно куча работы, — добавляю я, прежде чем Петр успевает ответить. — Осталось ещё около десяти тысяч слов, а срок сдачи через неделю. Мне бы пригодилось лишнее время на работу.

Я решаю не говорить, насколько больше мне хочется провести вечер, погрузившись в исторический любовный роман, который я перевожу. Всего несколько предложений перенесут меня в грубый, но притягательный мир викингов, покоряющих и английские земли, и прекрасных дев. Такая желанная перемена обстановки по сравнению с моей собственной жизнью.

— Забудь. Ты и так уделяешь работе больше времени в ущерб личной жизни, чем кто-либо из моих знакомых, — Петр наконец смотрит на меня через капот нашей сине-зелёной «Шкоды». — У тебя сегодня день рождения! Я буду чувствовать себя последним мудаком, если мы сегодня никуда не пойдём.

Нет. Не будет. Зато он будет плохо выглядеть в социальных сетях, где постоянно сидит, если не выложит обязательную ежегодную фотографию того, как ведёт меня отмечать день рождения.

— Я бы предпочла никуда не идти, — признаюсь, опуская взгляд. — Мне не хочется праздновать. В конце концов, что тут вообще праздновать? То, что двадцать шесть лет назад моя мать сделала то, чего мне самой, скорее всего, никогда не доведётся?

— Почему всё всегда должно сводиться к этому? — стонет Петр, опускаясь на водительское сиденье.

Я следую его примеру и сажусь рядом, тоже тяжело вздохнув.

— Не знаю, — говорю я ему. — Прости, ладно? И знаешь что? Хорошо, давай пойдём и попробуем поговорить о чём-нибудь другом. Как тебе?

В результате моего неохотного согласия в тот вечер мы сидим на обогреваемой террасе какого-то ресторана на Староместской площади, потягивая безалкогольное игристое вино из высоких изящных бокалов.

Краем глаза я различаю Орлой², знаменитые пражские астрономические часы. Уже стемнело, но туристы по-прежнему позируют для фотографий перед этим сказочным устройством с золотисто-синими циферблатами и тонкими, похожими на стрелы стрелками, указывающими на знаки, которые всегда смутно напоминают мне магические руны.

— Мило с твоей стороны найти место, где подают безалкогольное игристое, — говорю Петру, чтобы нарушить повисшее между нами молчание.

Молчание, которое из-за гула голосов и суеты остальных гостей вовсе не является тишиной, но оттого ощущается ещё острее на фоне множества весело звучащих вокруг голосов.

— Я стараюсь, — он награждает меня улыбкой, обнажающей ровные зубы. — Ты, может, не всегда замечаешь, но я стараюсь.

— Замечаю, — заверяю я его, — и ценю это.

— Не знаю, — он проводит рукой по тёмным волосам, на мгновение обнажая залысины — редкий изъян в его тщательно выпестованной³ внешности. — Мне кажется, я больше не делаю тебя