Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт

Застонав скорее от досады, чем от возбуждения, я стягиваю пижамный верх. Петр припадает губами к моим соскам, поочерёдно нежно посасывая их.

— Сильнее, — наконец говорю я, больше не в силах сдерживаться. — Не бойся, мне понравится, если будет больно.

— Господи, Рената! — он совсем перестаёт ко мне прикасаться и раздражённо трёт лицо.

— Что?

— Мы хоть когда-нибудь можем просто делать это нежно? Нормально. Такое чувство… что в последнее время ты постоянно пытаешься заставить меня обращаться с тобой неуважительно, если не откровенно грубо. Я не такой, понимаешь?!

Он смотрит на меня, раскрасневшийся и смущённый.

— Я просто… подумала, что это может быть приятно, — бормочу, чувствуя, как кровь приливает и к моим щекам.

— А я так не думаю! Это слегка нездорово̀, если честно. Словно ты теперь ненавидишь себя и потому не выносишь, когда я пытаюсь тебя любить.

Я слезаю с его коленей и перебираюсь на свою сторону кровати. Подтягиваю одеяло, прикрывая обнажённую грудь.

— Нет. Просто… с тех пор, как мы начали пытаться зачать ребёнка, у нас всё стало таким рутинным…

Он падает обратно на подушку и закрывает глаза с видом смертельно уставшего человека.

— Давай просто поспим. Мы оба устали. Добавим это в список того, что нужно обсудить в отпуске.

Он снова приподнимается, но лишь для того, чтобы выключить прикроватную лампу. Нас окутывает непроглядная тьма, в которой всё ещё слабо пахнет соснами и имбирным шампунем. Я закрываю глаза, желая, чтобы сон унёс меня прочь. Если возможно — навсегда.

Хотя начальника Петра прошлось поуговаривать, чтобы тот отпустил его в отпуск с таким коротким предупреждением, примерно через неделю мы отправились в Италию, сразу после того, как я внесла последние правки редактора в свой перевод любовного романа о викингах.

Несмотря на то что главная цель отпуска — обсудить наше будущее, начало запланированного отдыха мы проводим, уклоняясь от её осуществления. Ни разу не договорившись об этом напрямую, мы, вероятно, оба чувствуем: чтобы подойти к такому разговору непредвзято, нам сначала нужно проветрить головы, погрузившись в новую, захватывающую обстановку.

Мы плывём на гондоле по запутанным, словно лабиринт, каналам Венеции, нежась под ярким средиземноморским солнцем, и ужинаем при свечах на балконах с видом на романтичные арочные мосты.

В Вероне мы посещаем дом Джульетты, где стены под знаменитым балконом сплошь покрыты записками с просьбами о совете в любви⁴. Одни написаны на разноцветных стикерах, другие — на приклеенных к стене бумажных сердечках. Есть и менее обычные, например несколько обёрток от злаковых батончиков, исписанных чёрным маркером. В одном месте к стене прилеплена даже женская гигиеническая прокладка с единственным вопросом, весьма уместно выведенным красным: «Дорогая Джульетта, не за того ли мужчину я вышла замуж?»

Я смотрю на неё с заворожённостью, смешанной с лёгким отвращением, пока меня не оттесняет толпа, гудящая голосами преимущественно молодых женщин, которые шумно добиваются места у стены.

После этого мы надеялись посетить Арену, но, к нашему разочарованию, обнаружили, что она закрыта из-за только что произошедшего там случая насилия. Поэтому вместо неё отправились в ближайшую джелатерию с ослепительной витриной, где представлено двадцать разных вкусов мороженого.

— Мир сходит с ума, — замечает Петр, облизывая мороженое, когда мы возвращаемся на городские улицы, обрамлённые арками. — Тебе не кажется, что насилие вдруг стало повсюду? Такое ощущение, что люди сходят с ума.

— Ну, с точки зрения статистики, если тебе кажется, что мир вокруг сходит с ума, скорее всего, сумасшедший — ты сам.

— Хочешь? — предлагает он, указывая на гигантский рожок у себя в руке.

— Нет, спасибо. Ваниль — самый скучный вкус на свете.

Мы наконец затрагиваем взрывоопасную тему нашего извилистого пути к зачатию, плывя на катамаране по тёмно-синим водам огромного озера Гарда⁵, обрамлённого горами. Над нами в небе несколько облаков, округлых и пушистых, словно ягнята, а лёгкий ветерок с ароматом кипарисов треплет наши волосы.

— Как думаешь, нам стоит попробовать ещё раз? — спрашивает Петр одновременно резко и осторожно.

— Что? ЭКО? — я перестаю крутить педали, и он тоже, ласковые волны покачивают наше маленькое судёнышко на месте.

— Да. Ты веришь, что есть хоть какой-то шанс на успех?

— Не уверена, что когда-либо в это верила, — честно отвечаю я. — Наши шансы никогда не были высокими. С моей-то маткой.

Наступившее короткое молчание нарушает лишь тихий плеск воды вокруг. Неподалёку пролетает чайка с низким пронзительным криком. С берега доносятся громкие голоса.

— А ты мог бы когда-нибудь подумать об усыновлении? — осторожно спрашиваю я Петра.

Его глаза расширяются, а лицо искажает гримаса крайнего и не вполне приятного удивления.

— Однозначно нет, — отрывисто отвечает он. — Прости, но нет. Это было бы несправедливо. Я уверен, что не смог бы любить ребёнка как следует, зная, что он на самом деле не мой, — он ненадолго умолкает, но губы остаются чуть приоткрытыми, а глаза бегают из стороны в сторону.

И то и другое говорит о том, что он лишь подбирает слова для следующей мысли.

— Я хочу сказать, неприглядная правда в том, что я не смог бы любить приёмного ребёнка, зная, что могу иметь родного, с моими генами.

И ведь может. Просто не со мной. И ему мерзко оттого, что он это говорит, что вообще об этом думает. Это ясно по тому, как поникают его плечи, когда он опускает голову, избегая моего взгляда.

— А суррогатное материнство? Если мы накопим? — без воодушевления предлагаю я, уже зная, какого ответа ожидать.

— Ни за что, — энергично качает он головой. — Слишком странно и неоднозначно. Как мы вообще объясним это моим родителям или нашим друзьям?

Солнце прячется за облаком, и лёгкий ветерок внезапно кажется прохладнее. Я плотнее закутываю плечи в свитер.