Gold Dust Woman - Мэнди Бэкс
— Не знаю, что именно ты услышала, — начинает одна из Пэм.
Я немного наклоняюсь к ней и понижаю голос:
— Я услышала, как вы трое разводите сплетни.
Ошеломленные, они все начинают говорить одновременно, а я терпеливо улыбаюсь, наблюдая, как они пытаются нащупать почву под ногами. Вот что нужно знать о Пэмс: они терпеть не могут скандалов, если только сами их не устраивают. После минуты или двух жалких попыток выставить меня сумасшедшей и заставить усомниться в собственных словах я поднимаю руки ладонями вперед — словно пытаюсь доказать незнакомой собаке, что я не представляю угрозы.
— Послушайте, я просто подумала, что могу сесть к вам и рассказать все как есть, чтобы вы перестали гадать. Уверена, у вас есть дела поважнее, чем обсуждать меня, — говорю я, прекрасно зная, что никаких более важных дел у них абсолютно нет.
Моя прямота, кажется, их успокаивает, и сидящая рядом со мной Пэм спрашивает:
— Почему Бомонт-Мэнор? Для одного человека это слишком большой дом. И это мы еще не говорим о том, что там произошло.
— Это самый красивый дом в Айви-Холлоу. Я всегда его любила, — отвечаю я, пожимая плечами.
— Красивый? — переспрашивает она с таким выражением лица, будто почувствовала запах чего-то протухшего. — Он старый и жуткий.
Я качаю головой и тихо смеюсь. Они сами все мне упрощают.
— Я вообще-то люблю все старое и жуткое. Как думаете, почему я так люблю вас троих? — отвечаю я, подмигивая.
2

Тристан
Она входит так, будто это ее дом. Что, полагаю, теперь так и есть.
О ее прибытии меня предупреждает хруст гравия под шинами на подъездной дорожке, и я подхожу к окну, чтобы взглянуть на новую соседку. Она приехала на большом белом универсале с деревянными панелями, а из радиоприемника доносится Fleetwood Mac, и меня накрывает странное чувство дежавю. Я был уверен, что времена деревянных универсалов и Стиви Никс4 давно остались в прошлом.
Она открывает дверцу и выходит под августовское солнце. Все, что я вижу, — ее волосы. Теплого медово-русого оттенка, такие длинные, что доходят до талии.
Единственное, что я знаю о ней, — ее имя. И то лишь потому, что однажды риелтор оставил после себя какие-то бумаги.
Деми Сент-Джеймс.
Переступив порог, она оказывается в доме, который каким-то образом внезапно стал нашим общим. Не знаю, что и чувствовать по этому поводу. Каблуки ее ботинок гулко стучат по деревянному полу. Звук не то чтобы неприятный, но Мэнор старый, в нем гуляют сквозняки, и любой, даже самый тихий шум отражается от стен и разносится по дому, словно взрыв.
А может, дело просто в том, что почти пятьдесят лет я жил в этом доме в тишине, а теперь, без всякого предупреждения, я больше не один.
Я иду по коридору к парадной лестнице, чтобы как следует ее рассмотреть. Она стоит в дверях, и за спиной сияет полуденное солнце, окутывая ее золотым ореолом. Затем проводит рукой по длинным волосам, убирая их с лица. Поднимает глаза и улыбается.
И тогда время останавливается.
Клянусь богом, время действительно останавливается.
На Деми Сент-Джеймс почти невозможно не засмотреться. Более того, мне приходится на мгновение отвести взгляд, чтобы прийти в себя, потому что на какую-то долю секунды кажется, будто она смотрит прямо на меня. Конечно, это невозможно — но мне чертовски хочется, чтобы это было так.
У нее самые синие глаза, какие я когда-либо видел, ясные и сияющие. Полные чувственные губы, и я никак не могу перестать снова и снова возвращать взгляд к ним. Лицо в форме сердечка, маленькая ямочка на подбородке, кожа, похожая на влажный шелк.
И она улыбается мне. Ну, вообще-то она улыбается моему дому, глядя примерно в мою сторону, но ощущение такое, будто она улыбается именно мне.
Ее стиль напоминает мне то, как одевались женщины в семидесятых. То, что теперь называют винтажем, наверное. Джинсы с высокой талией и широкими штанинами и кремовая укороченная блузка с рукавами-колокольчиками, вся в маленьких красных розочках. Одежда оставляет открытыми полоски кожи и подчеркивает ее мягкое, пышное тело.
Будь я еще жив, я бы вспотел.
Я сажусь на лестницу и наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени. Теперь здесь пахнет ею. Благовониями и жасмином. Она медленно обходит холл, то ли стараясь впитать все вокруг, то ли мысленно отмечая, что ей хотелось бы изменить. Не знаю.
Риелтор, продавший Мэнор, пригласил клининг перед тем, как показать его единственному за много лет потенциальному покупателю. Кроме этого и небольших строительных работ, чтобы закрыть разрушенный чердак, здесь ничего не обновляли с тех пор, как я умер. Да и до несчастного случая изменений было совсем немного: мои прадедушка и прабабушка построили этот дом еще в эпоху Позолоченного века5, а последующие владельцы — мои бабушка и дедушка, родители и наконец я — относились к нему с заботой музейных хранителей.
Во мне зарождается тонкая искра тревоги и недоверия. Я не знаю Деми Сент-Джеймс. Не знаю, что она за человек: беспечная она или заботливая. Не знаю, какие у нее намерения насчет моего дома. Насколько мне известно, она могла купить его только затем, чтобы полностью переделать, превратить в модное жилье для туристов, за которым не станет толком следить, а потом продать кому-нибудь еще, когда дом станет для нее слишком обременительным.
Не то чтобы я прямо-таки был против перемен. Просто мир вокруг меня меняется так быстро и непрерывно. А мой дом был избавлен от этого на протяжении полувека.
Моя новая соседка делает шаг к лестнице, затем останавливается и смотрит на пол. Оригинальные панели из темного дерева прекрасно сохранились для своего возраста. Она снимает ботинки, опускаясь на три дюйма до своего естественного роста, и этот один жест дает мне гораздо лучшее представление о том, что она за человек. Деми носит разные носки — один красный, другой белый, — и ей достаточно небезразличен этот старый дом, чтобы не царапать и не портить каблуками