Темнейшее искусство - Карина Халле
Он разворачивает свёрток точными движениями, а я, как обычно, сосредоточиваюсь на его руках, на том, как ловко они двигаются над костями, словно руки маэстро над клавишами. Теперь, когда я знаю, что он был боксёром, шрамы на костяшках видятся иначе. А от воспоминания, как его руки касаются моей щеки — тёплые, чуть мозолистые, — сердце переворачивается под рёбрами и между ног разливается жар. Пожалуй, надо перестать пялиться на его руки.
Он раскладывает на плите кости: лучевую, две большеберцовые, две бедренные, а в центре — лопатку. Поворачивается к нам и начинает занятие, вызывает одного за другим, пока не доходит до меня.
— Грейторн, — произносит он хриплым, отрывистым голосом.
Я осмеливаюсь встретиться с ним взглядом, но он смотрит мимо, будто я сижу в глубине класса.
Он указывает на лучевую кость передо мной. Я кладу на неё кончики пальцев и закрываю глаза.
Сегодня вечером чувства, эта фактура жизни приходят медленно. Кость принадлежит рабочему. Жил с женой, без детей. Вместе они были долго… десятилетия. Больше… лет сорок, наверное. Умер в постели под открытым окном. В носу запах лимонов — видимо, жил на материковом побережье, где в изобилии растут цитрусовые.
Я открываю глаза и рассказываю всем, что он был рабочим, про годы и про окно.
О лимонах умалчиваю. Как я выясняю, запахи магия, которой учат в Мортис, не даёт. Это ведьминская способность, и она может меня выдать.
— Удовлетворительно, — говорит Баз и уже поворачивается к следующему студенту.
И всё? Это всё, что мне достанется?
Часть меня хочет воспротивиться, рассказать то, что его впечатлит. Хочется себя показать. Но другая часть знает: он делает мне одолжение и на этом останавливается. На «удовлетворительно».
Занятие кончается, и он нас отпускает.
Впервые с субботы я позволяю себе подумать, что, возможно, всё поняла неправильно.
Не всё целиком, разумеется. Мужчину, который положил мне руку на лицо на террасе, я не выдумала. Но то, что прочла в нём потом, — вот на чём я строила всё у себя в голове. Может, так сильно его хотела, что приписала его лицу желание, которого там не было. Может, слово в ухо было всего лишь предупреждением профессора, а я все эти бессонные дни своими руками сшивала вокруг него историю из ничего. Он обвинил меня в том, что я ведьма, и только. Хотя, если это так, сбылся мой самый страшный страх.
А потом, на занятии на кладбище в среду, он смотрит на меня поверх могил и не отводит глаз.
И не подходит. Просто стоит на краю участка, лёгкий прохладный ветер треплет его волосы и разбрасывает опавшие листья за спиной; он смотрит, как я опускаюсь на колени у выбранной могилы. Всё время, пока я читаю старуху под надгробием, я чувствую его внимание тёплой сосредоточенной точкой между лопаток. Когда выхожу из чтения, он всё ещё смотрит, и маска на миг сползает: я вижу, как расширяются зрачки, как глаза наполняются жаром.
Потом он отворачивается и до конца часа больше на меня не смотрит.
Занятия превращаются в раздражающую мешанину. В понедельник он холоден у плиты. В среду целый час практики смотрит через кладбище. В пятницу с таким же успехом мог бы читать лекцию стене. А время от времени, когда я почти убедила себя, что тёплых мгновений не было, чувствую его взгляд через трапезную или вдоль коридора, поднимаю глаза — он уже отводит свои.
Он меня этим окончательно с ума сводит. Пусть уж либо смотрит, либо совсем не смотрит: от этих метаний кто угодно полезет на стену.
Естественно, это безумие начинает растекаться по всей моей жизни: даже вне его занятий мысли всё равно вертятся вокруг него. Я уже хуже сплю, без причины огрызаюсь на Авелин, хожу по пандусу в часы, когда ни одному здравомыслящему студенту не стоит выходить, — лишь бы выжечь то, что засело в груди и чему больше некуда деваться (и ещё чтобы не прогнать ночную бабочку, которая с невероятным терпением выносит моё раздражённое бормотание в любое время ночи).
Только вечера по четвергам в комнате Авелин не дают мне совсем вылезти из собственной кожи. Я сижу в её сливовом кресле с подпольным вином Харкена в руке; горит огонь, вокруг разговаривают и смеются друзья, и я почти могу делать вид, что всё хорошо. Авелин перестала спрашивать, в порядке ли я: знает, что правдивого ответа не будет. Эмброуз заполняет тишину низким тёплым голосом. Харкен, как обычно, больше смотрит, чем говорит.
А Нелль…
Нелль с того вечера ни словом не обмолвилась о террасе. Ведёт себя со мной в точности как прежде, и я не знаю, быть ли благодарной за молчание или насторожиться — вдруг она приберегает тот миг, как оружие.
Но наблюдает. В трапезной, на пандусе, на «Работе с костями». Когда взгляд База слишком долго задерживается на мне, я встречаюсь глазами с Нелль через зал, и её взгляд говорит: осторожно. Когда я сама слишком долго смотрю на него, получаю тот же взгляд. Почти хочется спросить, что же она на самом деле имела в виду, предупреждая о нём. Но я не спрашиваю, потому что трусиха.
Помимо многозначительных взглядов Нелль, всё страннее становится моё общение с Сейбл. На днях я сидела за длинным обеденным столом в трапезной, Сейбл — двумя местами дальше, и на середине тарелки супа поняла: мне снова холодно. Не просто от холода в зале — тот странный холод сжимал грудь, как тогда на торжественном ужине, когда она сидела напротив. Но стоило встать за хлебом, и ощущение прошло. Когда села доесть, холод вернулся через несколько ложек.
А Сейбл ела лосося, болтала с Хестер и совершенно не обращала на меня внимания.
В тот вечер я достала из-под кровати защищённый чарами гримуар и всё записала. С этой девушкой что-то происходит, и пора начать вести записи — на всякий случай. Что это значит, я по-прежнему понятия не имею. Но что-то значит.
К концу второй недели всё начинает приобретать праздничный вид — желанное отвлечение. Нокс Анима не за горами.
Служители заменили гирлянды Хранителей тисом и чёрно-лиловыми морозниками, в трапезной каждый вечер пахнет бульоном из костного мозга и горячим сидром, на десертных тарелках появляются маленькие тёмные медовые пирожные. Хетч всю неделю учит нас защитным чарам: завеса становится всё тоньше. Рената проводит нас по материалу лекций о Пустых людях вдвое быстрее, чем по всем остальным темам, — может, не хочет нас пугать. Студенты ходят бодрее,