Темнейшее искусство - Карина Халле
Напротив Сейбл ест маленькими осторожными кусочками, отпивает вино, приятно беседует с Авелин о какой-то лекции. В ней не чувствуется ничего неправильного, а я всё равно ловлю себя на том, что смотрю, будто пытаюсь найти источник холода. Он ведь не может исходить от неё?
Большую часть времени Баз на меня не смотрит. Разговаривает с Ренатой слева, с Уэллспринг напротив и даже в костюме выглядит воплощением серьёзного профессора. Но иногда — раз между блюдами, раз во время перепелов, раз в короткой паузе после костного мозга — его глаза находят меня, удерживают на один медленный вдох и снова уходят в сторону.
А мне всё холоднее. Холод теперь идёт из самой моей глубины, за ним тяжёлая усталость тянет вниз конечности. Грудь сжимается, голова почти слишком тяжела, чтобы её держать.
Когда официанты начинают убирать перед десертом и гости встают, чтобы снова пообщаться, я понимаю: нужен воздух.
Я кладу руку на запястье Авелин.
— Я через минуту вернусь. Нужен свежий воздух. Кажется, мне плохо от свечного дыма.
— Ты в порядке?
— Всё хорошо. Я просто… — Неопределённо показываю на окно. — Всего на минутку. Слишком много вина.
Она меня отпускает. Я прохожу вдоль зала и нахожу боковую дверь на террасу.
Холод обрушивается как ведро воды. Я вдыхаю его, положив обе руки на каменную балюстраду.
Терраса узкая: изогнутая полоса плит в морской стене, низкое каменное ограждение у края, а за ним обрыв, внизу вода шлёпает по камню. Шпили Мортис за моей спиной поднимаются в бордовое небо, чёрные на красном, обрамляют полумесяц; фонари внизу вдоль морской стены отбрасывают в темноту маленькие жёлтые ореолы. Пахнет солью, дымом и едва заметно мокрой собакой — так пахнет лагуна в отлив. Здесь больше никого.
Я закрываю глаза и позволяю бодрящему морскому воздуху сделать своё дело. Холод в груди ослабевает. Головокружение проходит. Не знаю, что там со мной творилось. Вино, дым или то, что я ела мозг из кости — обычно я такого не ем.
За спиной открывается дверь.
Я не оборачиваюсь. Ещё до первых слов знаю, кто это. Чувствую, как с его появлением меняется воздух: может, ведьминское чутьё, а может, я просто шесть недель своей жизни изучала, что чувствую, когда он входит в комнату.
— Грейторн?
— Профессор, — говорю я, оборачиваясь к нему.
— Вы побледнели, — замечает он, озабоченно сведя брови.
Приходится делать вид, что мне не льстит, что он заметил и обеспокоился настолько, чтобы пойти следом.
— Знаю. Мне нужен был воздух.
Он встаёт рядом у ограждения. Не касается, но стоит чертовски близко. Оглядывает с головы до ног и хмурится.
— Вы точно в порядке? Я за вами наблюдал…
Я встречаю его взгляд и невольно слабо улыбаюсь.
— Вот как?
— Вы прямо перед глазами, трудно не смотреть. — Пауза; он облизывает губы. Мне нужно перестать смотреть на его губы.
— Ну, всё хорошо. Уже лучше. Не знаю, что на меня нашло.
— А я могу сказать, — отвечает он; я удивлённо смотрю. — Вы перевозбудились.
— Возбудилась? — повторяю я, и почему-то щёки предательски краснеют.
Он улыбается, поняв, что сказал. Боже мой, какие идеальные зубы, от такой улыбки в животе бабочки.
— Да, не нашёл слова лучше. По крайней мере, у меня в таких обстоятельствах именно так. Органы чувств, понимаете. Они перегружаются. Люди, шум, запахи, еда… вино? Всё складывается. А если не привыкли, бывает слишком много.
Я задумываюсь: он прав.
— У вас так бывает?
Он кивает и смотрит на море.
— Да. Поэтому я предпочитаю либо собственное общество, либо общение один на один. Поэтому веду маленькие группы, а не занятия в больших аудиториях. Не могу… сосредоточиться, когда вокруг слишком многое происходит. Хотелось бы, чтобы получалось.
— Это часть вашей сверхбдительности: считываете обстановку, хотите того или нет?
— Скорее всего.
— И всё же вы живёте в городе. Это не перегружает?
— Бывает. Но в Сольяно есть тихие уголки. И у меня в квартире тихо. — Когда он это говорит, по лицу проходит тень. Потом он встряхивает головой. — Вы разве не бывали в городе?
— Только в детстве. Тогда меня точно перегружало. На островах не так.
— Полагаю. Сам-то я, конечно, не знаю.
Я распахиваю глаза.
— Вы не бывали на островах?
Он чешет подбородок, потом выпрямляется.
— Нет. Хотел отправиться в исследовательскую поездку к Старым Костям, но…
— К Старым Костям? — недоверчиво повторяю я. — Те острова прокляты. Никто туда не ездит, даже мы. Зачем вам туда?
— Подумал, что там могут быть ответы.
Не спрашиваю, на что ему нужны ответы. Лучше не знать. Старые Кости — цепь лесистых островов к северо-востоку от Фернхоллоу: деревья растут слишком тесно, тропы меняются под ногами, а по слухам, там живут ведьмы, всё ещё практикующие по-старому. Обычные люди туда не ходят. Те, кто побывал, возвращаются изменившимися или не возвращаются совсем. К тому же сперва нужно миновать Пасть и глубинных вирм.
— Вам стоит остерегаться некоторых студентов, — помолчав, меняет он тему. — Особенно парней. Они могут вас погубить.
Я тихонько смеюсь.
— Да что вы? А может, я хочу, чтобы меня погубили.
— Нет, — говорит он, раздувая ноздри.
— Нет?
— Не они. Особенно не кто-нибудь вроде Келвика.
Я поворачиваю голову. Он опять смотрит на воду. На фоне бордового неба профиль внушителен: твёрдая линия челюсти, сильный нос — длинный, чуть орлиный, с небольшой горбинкой посередине, которая не даёт профилю стать симметричным и слишком совершенным. Мимоходом думаю: это наследственное или след давнего боксёрского поединка?
— Да что вы? — произношу я. — Если бы я не знала, что к чему, сказала бы, что вы ревнуете.
Он поворачивает голову и смотрит на меня в упор.
— А что, если и ревную?
Воздух покидает лёгкие. Я не была готова к такому ответу, и он знает. Он подходит на полшага, я чувствую исходящее от него тепло.
— Есть ли у меня право? — спрашивает он. Голос опустился в тот регистр, как в склепе, в вечер, когда он впервые попросил называть его Базом: низкий, насыщенный, только для меня, ни для кого больше. Фонари снизу выхватывают грани лица, наполовину отдают их тени, наполовину красному свету. — Конечно, нет. Вы что-то во мне увидели. Вы это знаете. И теперь я боюсь, что