Темнейшее искусство - Карина Халле
Этот жар в медовых глазах.
Откладываю рисунок.
Ложусь на спину на коврик перед огнём, закрываю лицо обеими руками. Над кроватью притихла ночная бабочка. За окном небо всё такое же густо-красное, как последние недели; мир, окунутый в сливовые и багряные краски.
Вспоминаю, как его голос произносит «вы — тем более нет», и медленно выдыхаю: иначе издам звук, какого не хочу издавать в общежитии с тонкими стенами.
Перевод выполнен каналом http://t.me/mousebookagency
Глава
одиннадцатая
САТУРНА
Я стою наверху пандуса, положив руку на камень, и глубоко вдыхаю, собираясь с духом перед спуском.
Бархат движется иначе, чем любая ткань, которую я носила прежде. Платье получилось в точности таким, как я представляла, а кое в чём и лучше. Королевский синий тяжело ложится по бёдрам, драпировка позволяет угадать тело, не облегая его, а прозрачные голубые рукава ловят свет ламп, и руки едва заметно искрятся. Я убирала волосы, распускала, снова убирала и в конце концов заколола половину на макушке серебряными бабушкиными гребнями, оставив на плечах свободные пряди, которые сами ложатся волной.
Зал святых я видела лишь мельком, на первой неделе, сквозь полуприкрытую дверь. Авелин тогда провела меня мимо, кивнув головой: этот — для праздников. До сегодняшнего вечера я внутрь не заходила.
Он длиннее трапезной и вдвое выше; над головой каменные рёбра свода теряются в тени, куда не достаёт свет свечей. Вдоль зала тянутся три длинных стола под чёрными скатертями, с серебром; четвёртый, преподавательский, стоит на невысоком помосте в дальнем конце. На столах высокие ветвистые канделябры из чёрного железа, на каждой ветви — бледная, как кость, свеча с высоким ровным пламенем. Вдоль всего зала тянутся осенние гирлянды из дубовых и кленовых листьев, тёмных георгинов и роз такого густого фиолетового цвета, что кажутся почти чёрными. На столах через равные промежутки расставлены маленькие полированные черепа — украшения, у каждого во рту свеча.
Огромные окна в свинцовых переплётах вдоль зала не занавешены. Небо Кровотечения давит сквозь них, красный свет окрашивает пол, придавая всему в комнате на несколько оттенков больше тепла. Там, где он встречается со светом свечей, стены становятся мягко-янтарными, с винными прожилками, и вмурованные в них костяные святые ловят свет: старая кость вспыхивает тёплым светом.
Кто-то играет на струнном инструменте, которого я не вижу. Музыка негромкая и звучная; стены ловят и удерживают ноты. Я представляю, как святые в кладке слушают, подобно Хранителям, мимо которых я прохожу на пандусе. Волоски на руках приподнимаются.
Невероятно волшебно и восхитительно мрачно; мне приходится себя ущипнуть — неужели я здесь?
И я такая не одна. Зал уже полон людей в роскошных нарядах; они оглядываются с тем же благоговением, какое наверняка написано у меня на лице.
До того, как все сядут, ещё четверть часа, и большинство гостей стоит свободными группками по краям зала с бокалами шампанского в руках. Мимо скользит официант в чёрной ливрее с подносом, другой возникает у локтя. Я беру бокал. Шампанское бледно-золотое, пузырьки с булавочную головку; на языке вкус груш и яблоневых садов, соединение лета и осени.
Я могла бы выпить миллион таких, но велю себе не торопиться и растянуть этот бокал. Ещё глоток — и я ищу друзей.
Авелин находит меня первой — к счастью, потому что я уже собиралась пойти вокруг зала не в ту сторону. Она машет мне тростью от одного из столов поменьше; я иду на её знак. На ней платье из густо-сливового бархата с золотой вышивкой, ползущей по лифу, как лозы, и жёстким воротником-фрезой у горла — он не должен был бы сюда подходить, но почему-то подходит. Волосы завиты и заколоты жемчужными шпильками, под стать ожерелью у меня на шее. Возможно, мы немножко согласовали наряды.
— Сатурна, — произносит она, оглядев меня с головы до ног; в голосе предупреждение.
— Нормально? — спрашиваю я, демонстративно отставляя бедро и разводя края юбки.
— Это не «нормально». Это оружие. Ты правда сама его сшила?
— Ты мне льстишь.
— А оно льстит тебе. Не верится, что ты сделала это на полу в общежитии, на машинке из своего домика. За две недели.
— Пустяки, — отмахиваюсь я.
Ну, может, я использую самую чуточку магии — в швах и в самой машинке, — но, разумеется, никогда никому не скажу. Морена знала, конечно, всё время выпрашивала у меня платья, и я шила: ради сестры я сделала бы что угодно.
— Ненавижу тебя, — с улыбкой говорит Авелин. В этот миг она тоже напоминает мне Морену.
Я делаю реверанс.
— Спасибо.
С другой стороны от неё появляется Эмброуз с бокалом в каждой руке и уже широкой улыбкой. На нём сюртук сине-чёрного цвета с застёгнутым высоким воротом и тёмным золотом на манжетах — под стать сестре. Надо признать, он очень красив. Скорее мужчина, чем мальчик. Молча протягивает мне второй бокал, ведь мой уже наполовину пуст, и мне неловко. Вот и растянула удовольствие.
— Ты прекрасно выглядишь, — говорит он. — Вы обе.
— Мы обе, — повторяет Авелин и касается своим бокалом его бокала.
Нелль приходит последней — именно в том, в чём я и ожидала: облегающий чёрный шёлк, высокий жёсткий воротник с оборками, расшитый ониксом, длинные узкие рукава до запястий, стройный силуэт без нижней юбки и ничего лишнего, всё подчёркивает гибкое тело. Тёмные волосы убраны с лица в привычную тугую косу, у основания которой закреплён гребень чёрного дерева.
— Грейторн, — говорит она. — Умеешь же принарядиться.
— Ты тоже.
— Да, но смотрят-то не на меня.
Я хмурюсь.
— Что?
Она едва заметно поднимает подбородок в сторону помоста, где за преподавательским столом уже кое-кто сидит. Я слежу за её жестом, и тело понимает раньше головы.
Баз в дальнем конце преподавательского стола, в бордовом смокинге, который сидит на нём так же, как на мне платье: прилегающий крой подсказывает, что кто-то внимательно отнёсся к меркам плеч. Пурпурные тона оттеняют золото глаз — они ловят свет зала и возвращают его ещё ярче. Волосы зачёсаны назад, подбородок гладко выбрит, в руке полный бокал шампанского.
И смотрит он прямо на меня.
Не поглядывает, не делает вид, что смотрит мимо, а откровенно пялится. Подбородок склонён, как бывает, когда он решает задачу, только задача — я в этом платье. Взгляд настолько обнажённый, что на секунду приходится опустить глаза в свой бокал, чтобы снова вдохнуть.
Боже.
— М-м, — произносит Авелин рядом.