Темнейшее искусство - Карина Халле
— Изъян? Я думала, преподавателю это только помогает.
Он снова вздыхает и опять стучит карандашом по книге.
— Обычно помогает. Но я завидую тем, кто может находиться в комнате и не читать её, — тихо говорит он. — Кто слышит «здравствуйте» и принимает его за «здравствуйте». Я замечаю… всё. Слишком многое. Паузу перед тем, как человек заговорит. То, как он смотрит чуть в сторону от того, кому отвечает. Задержанный вдох перед словами «всё хорошо». Я не могу это отключить. Никогда не мог. Не могу перестать читать комнату. Не могу перестать… смотреть.
— Похоже, это изматывает, — говорю я.
— Ещё как. Хотя признаю, что бывало полезно. Обычно я понимаю, когда человек врёт. Или собирается соврать.
О, прекрасно.
— И обычно знаю, что человек сделает дальше. Когда я был боксёром, это помогало опережать противника на шаг, а в боксе такой шаг много значит.
— Вы были боксёром? — спрашиваю я, округлив глаза. Бокс представляется мне смутно варварским видом спорта, распространённым на материке и никогда не пользовавшимся популярностью на островах. Наверное, потому, что все друг друга знают и любые споры обычно решаются дракой за трактиром «Кулик-сорока».
— Был. В прошлой жизни. Но теперь быть на шаг впереди каждого утомительно. Хочется просто принимать вещи такими, какими они кажутся, не искать истинного смысла за каждым словом и взглядом.
— И никто никогда не может быть для вас просто «здравствуйте».
— Нет.
— Даже я, сейчас?
Что-то вспыхивает у него на лице.
— Вы — тем более нет.
От того, как он это говорит, жар поднимается вдоль ключиц и под челюстью. Не знаю, хотел ли он этого или сам застигнут врасплох, как и я. Свет лампы расплывается по краям поля зрения. Я выдыхаю задержанный воздух — и теперь знаю, что и это он замечает.
Он прочищает горло, отводит взгляд. Поднимает карандаш и снова кладёт. Потом подтягивает к себе одну из книг и открывает посередине, не глядя на страницу. Мы оба молчим.
Мой взгляд падает на тонкую переплетённую монографию на дальнем краю стола, наполовину прикрытую одной из раскрытых книг. На видимой части обложки написано: «—ная память при чтении костей», а ниже, мельче, два имени: С. Вейл и Р. Марлоу.
Я не задумываясь тянусь к ней. Вообще-то я знала, что он написал несколько статей, и всегда хотела их прочесть. Просто не знала, попадётся ли мне хоть одна и когда.
Когда я беру её, он поднимает голову, но молчит. По лицу что-то проходит; челюсть напрягается, ноздри на миг раздуваются.
— Это ваше, — осторожно говорю я. — Эту работу написали вы.
Он кивает, застывший, напряжённый.
— Кто такой Марлоу? — спрашиваю я.
Он отвечает не сразу. Смотрит на работу.
— Роэн Марлоу, — наконец негромко произносит он. — Мой бывший студент. Он помогал мне с методологией.
— А теперь?
— Его больше нет в Мортис.
Я знаю: так зовут мужчину, которого я видела беззвучно кричащим во тьме. Не знаю, откуда это знаю, но знаю. На корне языка снова слабо проступает железный вкус понедельника, и монография в руках вдруг становится тяжелее, чем положено тридцатистраничной работе. Я кладу её.
— Мне жаль, — говорю я.
Он едва заметно кивает, и мы снова умолкаем; эта тишина кажется ещё сильнее прежней. Потом он протягивает руку и сдвигает стопку книг на дюйм влево, и я понимаю: жест означает, что момент окончен.
— Торжественный ужин будет четырнадцатого числа следующего месяца, — наконец говорит он, словно мы вернулись к обычному разговору. Светской болтовне.
— Я слышала.
— Я буду. — Пауза. Он быстро смотрит на меня. — Я не…
— Вы не что?
— Я вас не приглашаю. — Он произносит это быстро. Слишком быстро. Над воротником краснеет шея, и я наслаждаюсь этим зрелищем. — Просто я хотел сказать… сообщить. Что буду. Это не приглашение. Преподаватели обязаны присутствовать. Все преподаватели. Будет… большинство из нас. Там.
Я прикусываю щёку изнутри. От этого разговора я ожидала многого, но никак не того, что профессор Себастьян Вейл — чтец костей, преподаватель чувствования завесы, человек, который, по слухам, доводит студентов до слёз одним своим приближением, — покраснеет у ключиц из-за слов, которые можно принять за приглашение на свидание.
— Я это отмечу, — говорю я со всей серьёзностью, на какую способна.
По его губам скользит улыбка — так быстро, что могла мне и померещиться.
Боже мой, как же он красив.
— Теперь я замолчу, — говорит он.
— Пожалуй, это разумно, — пищу я.
В глубине горла у него рождается тихий смешок. Он берёт карандаш, склоняется над тетрадью, и я понимаю, что наш маленький нечаянный разговор окончен. Медленно встаю. Он не поднимает глаз. Я вижу, что хочет, но не поднимает. Что-то доказывает — наверное, самому себе. Вот видите, не он один бывает наблюдательным.
— Спокойной ночи, Баз.
Он замирает; карандаш всё ещё касается бумаги.
— Спокойной ночи, Сатурна.
Сатурна. Не Грейторн.
Это должно что-то значить.
Я выхожу из библиотеки с пульсом в горле и тёплыми руками, прижатыми к бокам; слабый железный вкус у корня языка угасает. Не оглядываюсь: знаю, оглянусь — увижу, как он поднимает голову, а сегодня ночью я не доверяю ни одному из нас этот взгляд.
У меня в комнате от огня остались угли. Я опускаюсь у камина на колени, подбрасываю два небольших расколотых полена из корзины, снова разжигаю пламя и сажусь перед ним на пол, скрестив ноги, с открытым швейным набором на коленях. Знаю себя достаточно хорошо: ещё несколько часов не усну. И мне нужно занять руки чем-то, кроме того, чтобы беспокойно сжимать их.
Достаю альбом, в котором рисую платья.
Думаю о бархате королевского синего цвета, который отложила у портнихи на Солтхейвене прошлой весной и так и не использовала. Густой, глубокий, цвета моря в сумерках, достаточно тяжёлый, чтобы правильно ложиться по телу. Сперва рисую лиф: прилегающий, с квадратным вырезом, ничего вычурного. Рукава набрасываю дважды, прежде чем решаю: прозрачные, из более светлого голубого шёлка с вкраплениями серебряной нити, длинные, узкие до запястья, чтобы сквозь ткань просвечивали руки. Идеально для торжественного ужина, на который профессор Вейл меня совершенно точно не приглашал.
Следом рисую бальное платье — то, в котором хочу пойти на Морталию. Его я знаю ещё до первого штриха. Изумрудный шёлк, достаточно блестящий, чтобы ловить каждую свечу в бальном зале; лиф расшит золотым кружевом, ещё золото по подолу и по краю открытого рукава.
Думаю о том, как он увидит меня в синем платье, потом в изумрудно-зелёном.
Думаю о нём в зале, где все обязаны выглядеть безупречно. Представляю его лицо, когда он найдёт