Темнейшее искусство - Карина Халле
Открываю глаза. Потолок ниже, чем дома, балки так близко, что их видно даже при одном огоньке на столе. Считаю, будто это поможет, дохожу до пяти и начинаю второй раз.
Снова закрываю глаза.
Она ведьма.
Эта мысль неделями стояла за всеми прочими, вежливо дожидаясь очереди после пропавших тел, графика, того, что следует за мной по тёмным городским улицам, — не говоря уже о необходимости проводить занятия, за которые мне платят.
И теперь, когда между нами наконец ничего нет, мысль выходит вперёд, принимая её облик.
Она ведьма, и я знаю это с первого дня.
Я понял, когда она открылась той лучевой кости без призывания и извлекла давно умершую женщину так легко, словно та ждала за дверью, когда её впустят. Понял на кладбище: она открылась всему участку и лишь потом сузила поиск, и мне пришлось перенести её руку на надгробие, чтобы её не разорвало то, к чему она так неосторожно потянулась. В ту секунду, когда мои пальцы коснулись её, я ощутил в ней что-то древнее, унаследованное, совсем не то, чему мы учим. Нечто, позволяющее читать смерть чутьём и благодаря своему роду — своей крови, — а не по схеме. Я спросил как, она ответила по учебнику, но глаза выдали ложь. А в понедельник прочла подряд шесть фрагментов без фразы для сосредоточения и ни разу не положила ладонь плашмя, чтобы заземлиться. Ей не нужно заземление. Плита — для таких, как я, а такие, как я, и построили Мортис, чтобы свести к правилам то, что такие, как она, делали всегда.
Я знал. Притворялся, будто, если не признаю этого перед собой, это может и не быть правдой.
Но… это правда.
Сатурна Грейторн — ведьма.
Если бы в понедельник на моём месте сидел кто-то другой из этого здания — Рената, Хетч, даже сам Карантис (пожалуй, особенно Карантис), — на неё надели бы железные кандалы и на следующее утро в сопровождении стражей отправили паромом в Ауремонте, приложив оправдывающие это бумаги. И репутация Мортис как безупречно чистого учреждения осталась бы незапятнанной: никто не стал бы допытываться, как такую девушку вообще сюда приняли. Мортис не держит ведьм. Мортис во многом существует потому, что когда-то ведьмы делали то, что теперь делает она, а память учреждения об этой обиде очень долгая и до крайности беспощадная.
В Ауремонте до сих пор жгут ведьм. Не каждую неделю и не всех подряд, но достаточно часто, чтобы ведьмы боялись. Их отлавливают целыми группами, когда местное духовенство может собрать достаточно дров и достаточно соседей, готовых притвориться, будто ничего не знали. И та же жреческая машина, которая решила, что я творю мерзость, и выгнала меня из Священного города, с радостью поднесёт факел к женщине с Брэкенских островов, умеющей читать кость по-старому.
Любви к Ауремонте у меня нет, как нет и желания кого-либо туда отправлять. Особенно ту, к кому я… успел немного привязаться.
И всё же, если честно, ведьмы меня пугают — хотя бы потому, что вся моя профессиональная жизнь посвящена тому, чтобы заставлять непокорное следовать правилам. Мортис учит по схемам. Ведьмовская магия схемами не пользуется. Их магия — девушка, которая стоит босиком в домике или где-то в глубине зачарованного старого леса, чувствует в кости швы умершей женщины и вдруг знает то, чего знать не должна. Ни видимого метода, ни объяснимой техники, ни книги, которую можно дать первокурснику, чтобы научить делать то же самое. Меня учили относиться к такой магии с подозрением, и я, откровенно говоря, отношусь к ней именно так. Не враждебен, не против неё — просто не склонен пытаться устанавливать для неё законы.
Но я не из тех, кто готов выдать ведьму. И никогда таким не был. Никому не расскажу, кто она, и никому не дам догадаться. Это будет непросто: если она продолжит колдовать по-ведьмински в общем классе, кто-нибудь менее доброжелательный заметит то же, что заметил я. Разумнее всего натаскать её на что-то, больше похожее на наш метод, чтобы ей было легче прятаться.
Конечно, разумнее всего ещё и до конца семестра держаться от неё как можно дальше. Два разумных пути весьма неудобным образом несовместимы.
В некотором роде история всей моей жизни.
Я не знаю, что она увидела во мне, прикоснувшись в понедельник.
Она сбежала, значит, увидела что-то, напугавшее достаточно, чтобы бежать — или хотя бы не оставаться рядом, глядя мне в глаза. Моё чувство вины охотно снабжает меня уверенностью: она увидела Роэна, в каком бы облике он сейчас ни был, где бы ни оказался. Вина может ошибаться, я не знаю. Она могла увидеть что-то другое, что её напугало: график, как Эша ведут на смерть, моё детство. Что угодно из этого могло заставить уйти.
Но если она всё-таки увидела Роэна — то существо во тьме с открытым ртом, из которого не выходит звук, мой кошмар наяву, — если знала, чья это вина, пока смотрела, а она знала бы, потому что так устроено её чтение… тогда ей известна единственная вещь обо мне, которой в этой школе не знает никто, и, по сути, я сам отдал её Сатурне в руки.
А она, по сути, отдала мне свой дар.
Каждый вложил в руку другого то, что может нас погубить, словно мы заключили дурную сделку, на которую я никогда не согласился бы добровольно, но, похоже, заключил с ней случайно.
А значит, теперь мы вроде бы связаны друг с другом чем-то, что перестало быть учебным вопросом в ту секунду, когда соприкоснулись наши пальцы.
Что-то прошло через это прикосновение и не вышло обратно. Я всё время ловлю себя на том, что вспоминаю её руку, её лицо, когда она отступила от плиты и всё ещё смотрела на меня: я ведь был готов увидеть в её глазах отвращение и…
Не увидел. Она сбежала, да, развернулась и вышла. Но с тех пор, когда мне удавалось поймать её взгляд, страха в нём уже не было. Она избегает меня, как я её, и всё же не потому, что стала хуже обо мне думать.
Если это магия, я не знаю чья. Если просто влечение — у этого влечения выросли зубы, достаточно острые, чтобы вонзиться мне в кожу и не отпускать.
Значит, сделка, решаю я. Моя с ней. Моя с самим собой.
Я никому не скажу, кто она.