Темнейшее искусство - Карина Халле
Я сажусь, хотя стул так близко, что стоит сдвинуть колено — задену его. Вместо этого убираю ногу в другую сторону, к холодной ножке стола. В закутке пахнет старой бумагой, обгоревшим фитилём масляной лампы и им: табак, миндаль, на этот раз ещё чайные листья.
Он наблюдает, как я устраиваюсь, но помочь не предлагает.
— Вы пропустили последний паром, — замечаю я.
— Пропустил, — кивает он.
— Нарочно?
— Потерял счёт времени.
— А-а.
— Это бывает чаще, чем вы думаете, — со вздохом говорит он, проводя ладонью по лицу.
— И что происходит, если пропускаешь паром? Приходится спать в библиотеке?
Он тихо смеётся, но даже от этого негромкого звука у меня в животе всё пляшет. Кажется, впервые слышу его смех. То, что рассмешила его я, ощущается подарком.
— Нет. Хотя наверняка так и кажется. Здесь есть преподавательские комнаты. На втором этаже западного крыла несколько комнат, где каждые пару дней меняют постель, пользовался ею кто-нибудь или нет.
— Похоже на расточительство.
— Мортис — учреждение расточительное, — невозмутимо отвечает он.
Теперь смеюсь я и сама сразу же удивляюсь своему смеху. Он ненадолго поднимает на меня глаза и решает не говорить того, что собирался. Вместо этого снова смотрит в тетрадь.
Я смотрю на книгу перед собой и чуть склоняю голову, чтобы прочесть колонтитул вверху страницы: «О наследственном ведьминском знаке и его обычных проявлениях». Потом очень медленно поднимаю глаза на него.
Он и бровью не ведёт. Просто наблюдает за тем, как я на него смотрю. Тишина между нами нарастает от всего невысказанного.
Наконец он почти шёпотом спрашивает:
— Зачем вы здесь?
— Я… в субботу зашла слишком далеко. На Полуночном занятии.
— Да. Зашли, — констатирует он.
— Я не знала, что зашла слишком далеко. — Я заставляю себя произнести это. — Думала, что ещё тянусь, а уже была по ту сторону.
— Да, — снова говорит он тем же тихим тоном. — Знаю. — Вертит карандаш в пальцах. — Что вы увидели?
Я знала, что он спросит. Любопытство не могло его не одолеть.
— По ту сторону было не так, как прежде, — осторожно говорю я. — Там была тяжесть. Направление. Что-то двигалось мимо меня, но не так, как проходит человек, — скорее как течение. Холодная вода несла что-то туда, куда я не могла заглянуть. Тянуло не меня. Я оказалась у него на пути.
Он совсем застывает.
— А потом, — говорю я, — что-то там заметило меня. Повернулось ко мне. Оно не злилось. Ему было… интересно. Если бы я осталась ещё хоть ненадолго, думаю…
Я не договариваю.
— Завеса не такая, — добавляю я. — Не такая, какой её преподносят.
— Нет, — говорит он. — На это не похоже.
Он начинает постукивать карандашом по странице тетради. Я замечала: иногда он так делает, всё время ёрзает, не может усидеть неподвижно.
— Я пришла посмотреть, не объясняет ли какая-нибудь из этих книг, как человек, ну, делает такое, — неуверенно говорю я.
— Не объясняет. — Он смотрит на стопку на полу. — Я искал.
Понятно.
Он тоже искал.
Меня.
То, что я делаю, — то, чему Мортис не учит.
Он тянется к стопке у ноги и кладёт между нами ещё одну книгу, в тёмно-зелёном тканевом переплёте с потёками на корешке. Открывает на странице, заложенной лентой. На полях мелкий почерк. Он ставит палец на абзац посреди страницы и молча оставляет его там.
Я наклоняюсь прочесть, стараясь не вдыхать его запах. Палец так близко, что я чувствую тепло тыльной стороны его руки. Абзац о том, как тянуться и почему одни практики тянутся, а другие сужают поиск. Автор утверждает, что это не два стиля одного искусства, а два совершенно разных искусства, происходящих от двух разных линий наследования; одна на несколько столетий древнее другой, а более молодая большую часть своей истории отрицала существование старшей.
Я дочитываю абзац. Поднять глаза не смею.
— Это то, что я делаю, — тихо говорю я.
— Похоже на то.
Я поднимаю глаза.
Он смотрит на меня так же, как в понедельник вечером, перед тем как я отдёрнула руку и сбежала. Маски на нём больше нет. Не знаю, когда она соскользнула. Не знаю, понимает ли он это сам. Во взгляде жар, горящий в янтарных полосках, которые с такого расстояния видны в его глазах; кажется, тот же жар спускается по коже головы, по задней стороне шеи, потом по позвоночнику, и мне приходится бороться с желанием задрожать. Под этим взглядом я словно погружаюсь в горячую ванну морозной ночью. Словно сдаюсь.
Но сдаваться мне нужно меньше всего.
— Если бы на первом же нашем занятии кто-то другой увидел то, что я, — говорит он, — вас бы долго допрашивали.
Вот именно поэтому я не могу ему сдаться, как бы моё тело на него ни отзывалось.
Я опускаю глаза на руки.
— Я знаю.
— Но я — не кто-то другой.
Я с трудом сглатываю.
— Это я тоже знаю.
Он медленно кивает и опускает взгляд к книге. Наступившая тишина отличается от прежней. Теперь в ней больше уюта, чем бури.
Я позволяю себе дышать.
Потом позволяю себе как следует его рассмотреть: он на меня не смотрит, а мне уже несколько недель хотелось, но не удавалось без риска попасться. В мягком свете библиотечной лампы лицо не такое высеченное, как в склепах. На виске маленький белый шрам, которого я раньше не замечала, уходит к линии волос. В щетине вдоль челюсти седина; ещё несколько седых нитей у виска теряются в густых, насыщенно-каштановых волосах. Я понимаю, почему он так часто запускает в волосы руки: наверняка к ним невероятно приятно прикасаться. Его рот, который казался мне жёстким, теперь мягче. На миг я задумываюсь, каково было бы почувствовать его губы на моих.
Я двигаю руку на столе, поправляюсь на стуле, и тот скрипит.
Он замечает. Снова поднимает на меня глаза.
— Я заставляю вас нервничать?
Смелый вопрос.
Я снова сглатываю: во рту вдруг сухо, словно набили ватой.
— Нет.
— Вы уверены?
— Почему спрашиваете?
Он слегка пожимает плечом и смотрит в сторону.
— Не знаю. Просто заметил. Вы испугались, когда вошли, а за последние несколько минут начали нервничать. Не могу отделаться от чувства, что это из-за меня. — Пауза; он встречает мой взгляд. — Я предпочёл бы не заставлять вас так себя чувствовать.
— Вы и не заставляете, — быстро говорю я. — Я просто… наверное, я… — Тру губы друг о друга, не желая заканчивать фразу, и неловко смеюсь. — Вы ужасно наблюдательны, да?
— Изъян характера, — говорит он с