Темнейшее искусство - Карина Халле
— Грейторн, — шепчу я так тихо, чтобы остальные не услышали.
Она не возвращается.
— Грейторн, — повторяю чуть громче.
Опять ничего. Она где-то ещё, и мне до неё не дотянуться.
Тут приходит страх — знакомый страх профессора, который видел, как студенты теряются в колдовстве, и сам должен был их вытаскивать. Только я вижу, что с ней происходит: дело не в том, что она не может вернуться, а в том, что не знает, что пора. Ей кажется, будто она ещё тянется, хотя уже стоит по ту сторону границы, которую я запретил пересекать. И если пойдёт дальше…
Блядь.
— Сатурна, — твёрдо произношу я.
Громко.
И с лёгкой паникой.
Её глаза открываются: большие, прекрасные, голубые.
И пустые.
Комната замирает. Остальные уже вернулись. Сатурна — лишь наполовину, и я вижу, что комнату она воспринимает только отчасти: та смешивается с миром, в котором она только что была. Потом её глаза находят мои, и я вижу, как она осознаёт, где находится и что с нею произошло. Она испугана, это заметно. Но, не отрывая взгляда от меня, смягчается — как мне кажется, от облегчения. И если я могу принести ей облегчение, значит, свою работу я сделал.
И тут я понимаю, что кто-то ещё смотрит на нас обоих. Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать: Сейбл. И я понимаю, что должен отвести взгляд. То, как я позвал Сатурну по имени, возвращая её, могло выдать больше, чем мне хотелось бы, — достаточно, чтобы Сейбл заметила.
Я прочищаю горло.
— Ну что ж, — говорю я классу; голос снова обретает властность. — Хорошо. На сегодня достаточно. Вы все так или иначе установили контакт. На следующей неделе пойдём дальше.
Они по одному встают — кто-то держится на ногах менее уверенно, чем остальные, — и собирают вещи.
Сатурна поднимается последней. На меня не смотрит. Возвращая щепку, кладёт её на плиту рядом с бархатным мешочком вместо того, чтобы вложить мне в ладонь. Причину я понимаю прекрасно: она не рискнёт снова прикоснуться ко мне, потому что в прошлый раз отшатнулась в ужасе. Честно говоря, я тоже этого не хочу, хотя, пожалуй, это небольшая цена за возможность ощутить шёлк её кожи.
Она уходит прежде, чем я успеваю сделать глупость, например попросить её остаться, и дверь за ней закрывается. Я снова один в башне.
Медленно гашу свечи. Карманные часы и бархатный мешочек забираю; мел оставляю там, куда укатился: я вечно забываю вернуть его в жестянку, и он неделю болтается в кармане сюртука, пока я не сдамся и не куплю новый.
Для учреждения с таким финансированием лестница из башни непозволительно узка. Кто бы её ни строил, сделал это нарочно — наверное, чтобы первокурсники не забредали наверх раньше времени. В самом узком месте я поворачиваюсь боком и выхожу в длинную галерею, соединяющую башню с главным восточным корпусом.
Две свечи в железных кронштейнах погасли. Свет в этот час — скудный оранжевый, не достающий до потолка. Атмосферно; обычно я нашёл бы в этом очарование, если бы нервы в последнее время не были ободраны до живого.
На полпути по галерее я замечаю что-то в дальнем конце.
Фигуру. В тяжёлой мантии с красным капюшоном — такие преподаватели надевают для обряда Испытания Завесы.
Фигура стоит во тьме у дальнего конца, где коридор поворачивает к площадке у часовни, лицом ко мне, с поднятым капюшоном.
Пульс мгновенно подскакивает; виню в этом упомянутые нервы. Это всего лишь плащ. Кто-то из сотрудников срезает путь от нижних кухонь или один из прислужников, подметающих площадку у часовни после субботней службы. Игра света там, где погасли две свечи: глаз дорисовывает во тьме очертания. Естественное дело, особенно в полночь, особенно в здании, которое так любит собственные тени.
И тут фигура движется — не ко мне, а прочь. Ныряет за угол и исчезает. За ней остаётся тишина.
Я останавливаюсь. Сердце всё ещё колотится, хотя то, что фигура ушла, немного успокаивает.
Стою в галерее и вслушиваюсь в лёгкий шелест здания, притворившегося спящим. Ни шагов, ни звука открывающейся или закрывающейся двери. Стоило бы оставить всё как есть, но почему кажется, будто этот человек растворился в воздухе?
Заставляю ноги снова двигаться, неохотно дохожу до угла и сворачиваю.
За углом коридор и площадка у часовни пусты.
И впрямь никого. Но куда?
Игра свечей, говорю я себе. Кто-то из сотрудников, двигавшийся быстрее меня.
Да и вообще я плохо сплю (а когда сплю хорошо?) и за сегодня не съел ничего, что можно назвать едой (тоже не новость). В полночь, в плохо освещённой галерее, эти две вещи сговариваются между собой, населяют тёмные углы фигурами и без всякой причины учащают человеку пульс.
То… нечто в Сольяно осталось в Сольяно. Это я знаю. Ему незачем было перебираться через воду. Никто в школе не знает ни о журналах в моём столе, ни о графике на стене, ни о столбике «почему» вдоль его края. Даже если бы кто-то узнал, причин посылать кого-нибудь в полночь по лестнице, чтобы стоять в плаще в конце галереи и просто смотреть на меня, не было бы. Сама мысль смехотворна, а утром, когда я посплю сколько удастся, покажется ещё нелепее.
Всё это я твержу себе остаток пути до преподавательских комнат — тем голосом, которым убеждаю студентов успокоиться. Правда, когда студент — ну, я сам, — голос помогает меньше.
Спальня маленькая, но со своей задачей справляется: в ней теснятся узкая кровать, умывальник с чистым фарфоровым тазом и маленьким кувшином рядом, стол и стул, оба размером с табурет для исповеди. Будто Мортис спроектировала комнаты для преподавательского ночлега так, чтобы ни один профессор не оставался дольше, чем строго необходимо. В этом и смысл: преподаватели должны возвращаться домой и ночевать здесь лишь в экстренном случае, если пропустили последний паром, или когда ведут Полуночные занятия.
Во всяком случае, хоть это и временное пристанище, я ценю мелочи, которых нет в управляемом хаосе моей квартиры. Здесь прислужник зажёг для меня свечу на латунном блюде. Постель перестелена. В комнате чистый, чуть щиплющий запах щёлока, как от свежевыстиранного белья; он напоминает мне материнский дом в детстве и, честно говоря, успокаивает меньше, чем несвежий, обжитой запах постели, в которой спали всю неделю.
Я раздеваюсь в полутьме, кладу сюртук на стул, часы на стол, задуваю ближайшую свечу и ложусь.
На миг закрываю глаза; запах дыма ещё держится, а мысли уже снова разгоняются. Кажется, мозг неизменно воспринимает