Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

— Рассказал.

— Совет просит у Чаши то, что ей нужно. — Морвен вздыхает. — Я храню Чашу очень давно, дитя, и видела много клятв. Мастер Теней всегда держит слово.

— Я знаю, — говорю я. — В этом вся беда.

Морвен опускает глаза на мои рукава. Рубашка на мне из зимней ткани, и рукава серебряные до самых манжет. Они не потемнели с той минуты, как я отодвинула засов. Под левой манжетой, у запястья, лежит осколок.

— Днём Розалин плакала, когда выходила от тебя, — говорит Морвен. — Платье не подошло?

Снова ложь.

— Подол длинный. Рози подколола его булавками и испугалась, что не успеет подшить к завтрашнему вечеру. — Я пожимаю плечами. — Она вечно чего-нибудь боится.

— Вечно, — соглашается Морвен.

Она подходит к столу и проводит пальцем по краю точильного камня.

— Я слышала, у себя ты рисовала, — говорит она. — Глаз у тебя острый. Что ты видишь в этом узоре, дитя?

Она слышала. Про вывески и логотипы я рассказывала Дэвиану по дороге вниз, с гребнем в волосах.

Теперь главная ложь.

Я улыбаюсь. Беру прядь у виска и накручиваю на палец.

— Ветки и иней, — говорю я. — Красиво блестит. Я рисовала вывески для пекарен, леди Морвен: булки, кофе, котиков с усами. В здешних узорах я ничего не смыслю.

Морвен смотрит мне в глаза. Я смотрю ей в глаза. Ресницы у неё белые и лежат неподвижно.

Морвен тепло улыбается. Моей лжи она не слышит.

— Иней в этом узоре сходится к середине, — говорит она. — Так его задумали.

Ладони у меня холодеют.

Морвен поворачивается к тёмному окну.

— За сто лет у Зимы родилась лишь королевская дочь, Ева, — говорит она тихо. — А в этих коридорах ты хоть раз слышала детский плач?

— Ни разу.

— Ни разу, — повторяет она. Пальцы у неё сжимаются на краю стола и разжимаются.

Потом она оборачивается, и лицо у неё снова доброе.

— Завтра Совет ждёт тебя у Чаши.

— Я приду.

Это правда. Глаза у Морвен теплеют.

— Ты добрая девочка. — Она идёт к двери, и тени на пороге вжимаются в косяк. На пороге Морвен оглядывается. — Отдохни, дитя. Долгая ночь всё расставит по местам.

Дверь закрывается. Шаги уходят по галерее, неторопливо.

Я задвигаю засов и прислоняюсь к двери спиной. Колени подгибаются, и я сползаю по дереву на пол.

Руки трясутся. Я прикусываю ладонь, чтобы не издать ни звука: гребень у виска слушает. Рукава темнеют от манжет вверх, до плеч. Теперь можно.

Связь закрыта с полудня. Я её открываю.

Я разжимаю то, что сжимала весь день, и мой страх уходит к нему весь, разом: Морвен у стола, её пальцы у моего виска, её «так его задумали» и её белые ресницы.

Второе сердце снова стучит у меня под рёбрами, частит и сбивается.

«Ева». Его голос у меня в голове, хриплый. «Где ты?»

«У Клео. Она ушла».

«Кто?»

Тени на пороге поднимаются.

Они лезут в щель под дверью, в щели между камнями. Чёрное ползёт по стене вверх, в угол у окна, и сгущается там. Темнота в углу растёт: мне до плеча, до потолка. Из неё выходит Дэвиан.

Рубашка на нём расстёгнута, и белые ветки расползлись по груди ниже, чем днём. Он дышит рывками.

Он падает передо мной на колени. Холодные ладони ложатся мне на лицо.

— Кто? — рычит он вслух. Клыки у него удлиняются.

Я прижимаю пальцы к его губам. Вынимаю гребень из волос, показываю ему и оставляю на столе Клео. Дэвиан проверяет тенями пустой коридор, и мы выходим, не произнеся ни звука. Его покои недалеко; он закрывает дверь за нами и кладёт две тени у порога.

— Гребень слушает, — говорю я ему. — В просветах узора спрятано солнце, то же, что на жетонах светлых у круга. Розалин днём сказала: «Оно слушает». Гребень мне подарила Морвен. Только что Морвен стояла у стола Клео, и спрашивала, что я вижу в узоре.

— Кайрен сказал: Хранительница, — отвечает он. — Программу сосудов принесла ему Хранительница. Клятву на рассветном Совете потребовала тоже она.

— Морвен, — говорю я.

— Она одна сдерживала Вариуса, — говорит он медленно. — Она первой вскочила, когда лунный нож резал тебе палец.

— Она подарила мне гребень, через который слушает Эллиан, и каждый день проверяла, ношу ли я его.

Он молчит. Его ладонь ложится мне на висок, туда, где весь день сидел гребень.

Я отступаю, чтобы видеть его целиком.

— Теперь слушай меня, Мастер.

Он поднимает голову.

— Ты вернёшь меня к Чаше, — говорю я. — Потому что я сама к ней приду. И кровь дам сама. Две стороны.

— Нет.

— Девяносто одну приводили к Чаше силой. Женская рука в серебряном рукаве лила их кровь в Слезу. Свою кровь ни одна из них не отдавала. Я отдам. — Я кладу ладонь ему на грудь, на белые ветки. — Ты приведёшь меня к Чаше, клятва исполнится, и ты будешь жить.

— Ни я, ни ты не знаем, что Слеза сделает с твоей кровью.

— Я знаю, что иней сделает с тобой. Мне этого хватает.

Он долго смотрит на меня. Под моей ладонью иней тает, и кожа теплеет.

— Чтобы ты жил, я пойду туда, куда ты меня вёз, — говорю я. — Это мои условия.

— Хорошо.

Он лежит и неровно дышит. Я целую его шрамы по одному, вниз, к животу: след стрелы, ожог-звёздочку, повязку на рёбрах. Он вздрагивает под каждым поцелуем.

Я распускаю шнуровку его штанов и стягиваю их вниз. Я приподнимаюсь и немного опускаюсь на него. Мы замираем.

— Ева, — хрипит он. — Ева.

Бёдра у него рвутся вверх. Я кладу ладонь ему на грудь, на иней, и давлю.

— Лежи.

Он ложится. Мышцы на руках натянуты, тени держат. Я опускаюсь до конца, и мы оба выдыхаем.

Под моей ладонью иней тает. Ветки уходят из-под пальцев, кожа теплеет, и его сердце под рубцом бьётся мне в ладонь.

Я двигаюсь медленно. Ритм мой. Когда он подаётся навстречу, я останавливаюсь и жду, пока он ляжет. Когда он ложится, я двигаюсь снова. Через связь я чувствую и его удовольствие, и своё, и у меня дрожат колени.

— Быстрее, — просит он.

— Нет.

Я двигаюсь ещё медленнее. Он запрокидывает голову, и на шее у него вздуваются вены.

— Ева. Пожалуйста.

Я наклоняюсь к его лицу. Волосы падают ему на щёки.

— Скажи, чей ты.

— Твой, — говорит он. — Твой. Весь.

Я ускоряюсь, опираюсь обеими ладонями ему на грудь и беру своё, и через связь он получает всё, что беру я.

Край приходит к нам обоим сразу. Я кричу. Он рычит моё имя