Развод в 40! Новая жизнь бывшей жены дракона - Зена Тирс

Я убрала прядь в мешочек вместе с драгоценностями и осторожно положила в сумку.

Пальцы дрожали. Стыд накатывал волнами. Обратиться к отцу — значит признать, что он был прав.

Мой отец, граф Стрейт, был очень гордым человеком и очень не любил Гарольда.

— Ты ещё пожалеешь, Алисия! Он не должен лишать тебя образования, будь он хоть трижды истинный! — рычал отец, сильный человеческий маг.

В далёких предках у отца были маги-оборотни, и мой папа на дух не переносил драконов. Всегда жестоко соперничал с ними на магических турнирах в молодости. А когда узнал, что запястья его одарённой дочери раскрасили метки драконьей истинности, рычал и плевался.

Отец выдавал меня замуж, стиснув зубы до скрежета, а в приданое отдал лишь клочок плохой земли, как скупую подачку, хотя был весьма богат. А затем повёл себя так, словно я для него умерла: никогда не спрашивал, как у меня дела, и не отвечал на письма. И, конечно, не поздравлял с рождением внуков. Но за него всё это делала моя мама — добрая открытая женщина — она приезжала к нам с Гарольдом в поместье и привозила подарки. При мыслях о маме на сердце потеплело. Она, в отличие от отца, не будет устраивать отповедь, тихо обнимет и подбодрит. Ах, мама, ты самая терпеливая и добрая женщина на свете!

Отца же, чтобы взял надо мной покровительство, можно заинтересовать деньгами, имуществом, возвращением земель приданого — на которых сейчас располагались цветущие фермы. Он любил деньги, а ещё больше любил соперничество с драконами — и суд с Гарольдом за имущество мог его заинтересовать.

Очень страшно, но я должна поехать и встретиться с отцом, хоть мы и не общались двадцать лет.

А вот Гарольду о моём плане говорить нельзя — узнает, что я посмела поднять голову, силком в монастырь увезёт и сам лично острижёт в монахини. Он теперь — мой враг.

Я застегнула полупустую сумку и двинулась к двери, но в этот миг услышала в коридоре тяжёлые мужские шаги, возле самой двери.

Я узнала, кому они принадлежали.

И сердце замерло.

Дверь комнаты резко распахнулась, я даже не успела морально собраться. На пороге появился муж, Гарольд.

Он стремительно двинулся вперёд, заполняя собой всё пространство: высокий, широкоплечий, с лицом, будто высеченным из льда и гранита. Непробиваемый. Но в глазах… в глазах пылал огонь. И этот огонь хлынул в меня.

Мы встретились взглядами — и комната исчезла. Остался только он. Он один, мой истинный. В груди всколыхнулись все былые чувства: яркие, сильные. Тяга, заглушающая всё, совершенно всё. Я отчётливо вспомнила, как он целовал меня, как туго заполнял собой на супружеской постели, в этой самой спальне, как ласкал грудь и шептал на ушко жаркие слова, заставляющие млеть и заливаться жаром.

Гарольд подошёл ближе. Я пыталась дышать, но воздух стал густым, вязким. Губы сами приоткрылись, будто желая прошептать:

«Скажи мне, мой милый, что всё это сон, дурной сон!»

Надежда теплилась в душе. Пусть схватит меня в объятия и поцелует. Пусть я очнусь от этого ужасного кошмара!

Муж прошёл мимо меня, изучающе разглядывая мебель. Новая обивка на креслах, но он, кажется, не заметил, холодно скользнул взглядом и двинулся в ванную.

А там ведь мои…

Я начала густо краснеть.

Может, не заметит?

Но Гарольд вышел из ванны, растянув на пальцах кружевную тряпочку.

— Это твоё⁈ — рявкнул он, а взгляд бешеный, горячечный, будто дикий зверь в нём проснулся и сейчас в глотку вцепится.

— Моё, — проговорила я спокойно, а у самой по спине пробежала толпа мурашек.

— Не стыдно⁈ — прорычал он, подойдя вплотную. Горячий, неистовый, мой.

А от него чужими духами пахнуло.

И в груди ледяное крошево вновь расцарапало кровавую рану.

— Я спросил, не стыдно⁈ Старая ты уже для подобного белья!

— А мне казалось в самый раз! — я встряхнула головой, прогоняя больную тягу.

Передо мной стоял вовсе не мой муж — а чужой мужчина, который только что держал в объятиях другую и называл её будущей женой! И началось ведь это не сегодня! Полгода, год назад — кто знает, сколько они вместе?

Я стиснула нутро в тугие тиски и холодно проговорила:

— Гарольд, зачем ты пришёл?

Он словно не ожидал вопроса и неожиданно застыл, быстро поморгал. Выдохнул с жаром и сунул руки в карманы брюк, вместе с моей тряпочкой.

— Пришёл убедиться, что ты действительно собираешь вещи, а не портишь моё имущество! Или как, например, любят некоторые обиженные истинные — режешь себе вены, — цинично проговорил он.

— Не дождёшься, — ответила я холодно и кивнула на сумку в руке. — Вещи я уже собрала. Осталось сесть в карету.

Говорить, что поеду к отцу, а не в монастырь, я не стала.

Просто двинулась к дверям, мимо мужа. Почти бывшего.

— Постой, я не договорил! — прорычал Гарольд, ухватив меня за локоть, и рванул на себя. Горячий, бешеный! Да что с ним⁈ Из-за трусов моих что ли?

— На меня смотри! — прорычал в лицо, и я подняла на него взгляд. — Я развожусь с тобой, но…

Муж покатал желваки, медленно выпустил меня из захвата и продолжил спокойнее:

— Но ты — всё равно моя истинная, Лисси! А это значит, я буду заботиться о тебе. В монастырь будут поступать регулярные переводы на твоё содержание. Не думай, что я совсем тебя бросаю. И будет охрана.

— Охрана — думаешь, сбегу? — съязвила я.

А на локте всё ещё горели огнём следы от прикосновения. Жаром палили.

— Охрана — чтобы ты не пострадала, — понизил голос Гарольд. — Потому что должность, которую я получил…

— Милый? — в коридоре послышался цокот каблуков. — Куда ты пропал? Хотел показать мне дом, а сам… Ах, вот что? — Кристал застыла в дверях. — И что это значит, дорогой?

Девушка упёрла руки в бока и вперилась в меня высокомерным взглядом.

— Ничего, всё в порядке, — хрипло ответил Гарольд и тут же притянул свою молодую девочку за талию. — Алисия уже уходит.

— О, это комната была спальней? — прощебетала девушка, осматривая пространство, будто меня в нём уже не было. — Я думаю, перед продажей тут стоит всё перекрасить, а то слишком по-старушечьи. А старушечье жильё стоит дешевле.

Перед продажей⁈

Сердце защемило, когда эта чужая девочка заговорила о продаже МОЕГО дома! Столько сил и труда я вложила в эти стены — мы ведь с Гарольдом строили его с нуля на пустыре. Сначала это был маленький домик, а потом появились флигели, переделали