Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

— Ты опоздал, — говорю я. — Морвен тут пыталась меня приручить.

— Я слышал. — Губы у него трескаются, на них выступает кровь. — Что ты ответила?

— Предложила подать лапу.

Он смеётся. От смеха у него вздрагивает грудь, и иней на ней хрустит.

Я кладу ладонь ему на грудь, туда, где рубец уходит под иней. Иней лежит сплошь, от ключицы вниз, и обрывается у самого сердца.

— Тебе больно, — говорю я.

— Тебе страшно.

— Да.

— Да.

Над нами шуршит серебро.

— Связь держит её имя, — говорит Морвен. — Полночь порвала бы её за меня. Но ты пришёл, Мастер, и держишь её руку у самой Чаши. Полночь медлит. Тогда я разорву связь сама. Для этого хватит одного удара.

Она наклоняется. Белое лезвие ложится на иней рядом с моей ладонью.

Над сводом, в башне, бьют часы.

Первый удар полуночи.

Остриё лунного ножа упирается Дэвиану в сердце.

Ева

Бьёт полночь, и с каждым ударом Дэвиан уходит от меня дальше.

Удар ещё гудит под сводом. Остриё лунного ножа стоит у Дэвиана на груди, на инее, над сердцем. Под моими пальцами иней хрустит и ползёт к лезвию. Второе сердце под рёбрами ударяет — и замирает так надолго, что мне становится страшно.

Часы бьют снова.

— Морвен, — говорю я. — Я ношу его ребёнка.

Рука с ножом застывает.

Морвен смотрит мне в лицо. Потом её взгляд опускается ниже, на белое платье, на живот. Губы у неё приоткрываются. Сто лет каждое утро она спрашивает Чашу о детях. Сто лет Чаша молчит.

Она медлит, и мне хватает этой секунды.

«Ты лжёшь», — говорит Дэвиан у меня в голове.

«Я наземница. Нам можно».

Удар.

Я дёргаю левую манжету. Осколок выскальзывает мне в пальцы, тёплый от кожи, с засохшей кровью Вариуса на кромке. С первой ночи при Дворе он живёт у меня под манжетой, у пульса, и ждёт этой минуты.

Ещё удар.

Я раскрываю правую ладонь и веду осколок поперёк, от мизинца к большому пальцу. Режу глубоко. Боль приходит следом, горячая, и ладонь сразу наполняется кровью.

На первом Совете Вариус держал мою руку над Чашей и резал мне палец лунным ножом. Сегодня нож у меня свой. И руку я держу сама.

Удар.

Я вкладываю окровавленную ладонь в руку Дэвиана. Его пальцы лежат на краю Слезы, ледяные, и моя кровь течёт между ними.

— Ты вернул меня к Чаше, — говорю я. — Своими руками.

Морвен вскидывает голову. Глаза у неё темнеют.

— Ребёнка нет, — говорит она. — Ты лжёшь, наземница.

Часы бьют снова.

Нож идёт вниз. Дэвиан ловит его голой ладонью. Лезвие впивается ему в пальцы, и кровь из-под них идёт тёмная, густая, с крупинками инея.

— Отойди от неё, — хрипит он.

Морвен давит обеими руками. Он держит. Иней поднимается у него по горлу к подбородку, и голова у него клонится набок.

Удар.

Из темноты выходит Каспиан. Лицо у него в крови, на запястьях красные полосы от кандалов. Он хватает Морвен сзади за локти и рвёт назад. Лезвие выскальзывает из пальцев Дэвиана, и Морвен уносит нож с собой.

— Ловушка, Хранительница, — говорит Каспиан ей в ухо. — Моя часть.

Морвен бьёт его затылком в лицо. Каспиан охает и держит.

Ещё удар.

Дэвиан сползает ко мне. Голова у него падает мне на плечо. Пальцы в моей руке разжимаются.

— Дэвиан.

Связь отвечает мне холодом. Второе сердце едва бьётся, между ударами тянутся страшные паузы.

Удар.

— Держись, — говорю я ему в висок. — На Тропе Теней ты сказал мне: «Я всегда буду с тобой». Вот и будь.

Ещё один.

Я поднимаю наши руки вместе. Его ладонь внизу, моя сверху, кровь одна на двоих. Подношу их к краю Слезы. Голубой свет бьёт нам в пальцы снизу.

— Твоими руками, — говорю я. — Я только помогаю.

Его пальцы вздрагивают и сжимаются на моих.

Удар.

Он поднимает голову с моего плеча. На ресницах у него иней, иней лежит в уголках глаз. Он смотрит на наши руки.

— Своими руками, — шепчет он.

Последний удар.

Мы вместе опускаем руки в Слезу.

Внутри неё ледяная вода. Холод проходит по руке до плеча и сразу уходит. Свет вспыхивает. Голубой выцветает до белого, белый наливается золотом. Кровь уходит у меня из ладони тонкой тёмной нитью и тянется вниз, на дно. Слеза пьёт её медленно. Ровно столько, сколько я даю.

Глубоко под нами что-то поворачивается.

Я слышу это всем телом. Под льдом постамента, под полом зала, под Двором, далеко внизу, где лежит Бездна, замок проворачивается мягко и до конца. Для друга. И оттуда же приходит ответ — негромкий, как треск тонкого льда на ветке.

На поверхности воды на миг появляется отражение стеклянной щели у расколотой Чаши. Белые корешки, которые я видела под ней, больше не кажутся мёртвыми: на самой тонкой жилке раскрывается почка. Видение пропадает, но под ладонью в воде я ещё чувствую, как далеко внизу тянется навстречу что-то живое.

Лёд постамента светлеет и становится прозрачным. Сквозь него вниз уходят ступени из чёрного стекла, и на каждой загорается фиолетовая руна. Эти ступени я видела в грибном кругу в ночь Самайна. Дорога вниз открыта. Я чувствую её ладонью, в воде: она открыта для меня и для того, кого я веду. «К королеве войдёт та, чью кровь узнает Порог, и тот, кого она поведёт».

Иней на груди Дэвиана тает. Он сходит с подбородка, с горла, с шеи, с груди и каплями стекает по рёбрам. В начале рубца, под ключицей, держится последняя точка холода, и в следующее мгновение исчезает и она.

Клятва исполнена.

— Слышишь? — говорю я. — Ты успел.

Он поднимает на меня глаза.

И рубец раскалывается.

Кожа расходится по всей его длине, от ключицы до рёбер. Из трещины бьёт свет, чёрный и золотой вперемешку. Дэвиан кричит и выгибается у меня в руках, и вместе с криком через связь в меня входит его память.

Сначала приходят тёплая темнота и чьи-то руки. Женщина с серебряными нитями в косах сидит над колыбелью и поёт.

Она поёт певучие слова с мягким щелчком на концах. Мотив идёт вниз, потом вверх, а на той самой строке поднимается выше всего.

Этот мотив я знаю с детства. Бабушка пела его мне на даче у печки, на языке, которого сама не понимала. «В нашей семье её пели всегда», — говорила она. Именно эту строку я нарочно сфальшивила для Шайры.

Колыбельная одна: наверху