Темнейшее искусство - Карина Халле
Сначала иду в библиотеку — вероятнее всего, он там, — но его нет.
По пути обратно к пандусу прохожу мимо коридора преподавательских покоев. Замедляю шаг, делая вид, будто смотрю на Хранительницу на площадке — череп Серафины Милано, от которой веет чем-то добрым, — и слежу за дверью покоев. Внутрь заходить не собираюсь, но стою снаружи достаточно долго, чтобы решить: если он там, то, наверное, спит.
Потом проверяю склепы.
Там холодно, пусто и жутко.
Долго стою в дверях, глядя на плиту, и маленькая пружина тревоги, что всё это время сжималась во мне, затягивается ещё на пол-оборота. Он может быть где угодно. Возможно, даже вернулся в Сольяно.
Возвращаюсь в комнату, сажусь на кровать, сложив руки на коленях; мотылёк пытается завести со мной светскую беседу, но я слишком рассеянна, чтобы поддержать её. Дважды читаю одну и ту же страницу, не усвоив ни слова. Встаю, хожу взад-вперёд, свет движется по полу, за окном утро сменяется полуднем. Тревога делает ещё один оборот.
Решаю проверить склепы во второй раз.
На этот раз он там.
Масляные лампы и свечи горят. Набор лежит на плите, раскрытый. Баз стоит на своём обычном месте у изголовья; когда я открываю дверь, наши взгляды встречаются.
На миг я расплываюсь в широкой глупой улыбке. Ничего не могу с собой поделать.
Потом вижу его лицо.
И холодею.
Выглядит он ужасно: тёмные круги под глазами, странно бледная кожа. Но куда страшнее его взгляд: от него живот сводит ужасом.
Улыбка гаснет.
— Здравствуйте, — говорю я, вдруг чувствуя неловкость, словно зря сюда пришла.
— Закройте дверь, — говорит он твёрдым, но бесцветным голосом.
Закрываю, сердце в горле. Щелчок защёлки отдаётся по всей комнате.
— Ты в порядке? — спрашиваю. — Ты как будто…
— Пожалуйста, сначала выслушай меня.
Мои брови ползут вверх. Вот как? Значит, так всё и будет?
Подхожу к плите, становлюсь напротив него и жду; всё тело покалывает.
Он на меня не смотрит, и от этого ещё хуже.
— Прошлая ночь, — начинает он, опустив голову так, что волосы падают на лицо, — была ошибкой.
Всё во мне замирает, к горлу поднимается кислый вкус.
— Что? — тупо говорю я. — В каком смысле?
— Я сказал, это была ошибка, — повторяет он жёстче и на миг вскидывает взгляд: ровно настолько, чтобы я увидела, как холодно и серьёзно он говорит.
— Хорошо, — неуверенно отвечаю я. Сглатываю желчь. — Ты считаете, это было ошибкой. Осмелюсь спросить почему?
Он вздыхает, выпрямляется, проводит рукой по лицу.
— Я твой преподаватель. Ты моя студентка. То, что произошло прошлой ночью, не должно было произойти и уж точно не может повториться. Я беру на себя ответственность, да. Ответственность моя, не твоя. Я воспользовался ситуацией, занимая положение, которое даёт мне власть, и исправлять это мне. Вот как мы это исправим… — Он смотрит мне в глаза. — Мы этого не повторим. Вернёмся к академическим, учебным отношениям. С этой минуты.
— Но на самом деле ты так не думаешь.
— Думаю.
Я качаю головой.
— Тебе страшно. Это естественно. Мне тоже было страшно поначалу, знаешь. Но, думаю, у нас может получиться. Думаю, то, что мы чувствуем друг к другу, хотя бы то, что я чувствую к вам, стоит риска. Думаю, стоит… попробовать, — я уже лепечу, и голос звучит отчаянно. — Думаю, нам просто нужно время, чтобы понять, как всё устроить, а потом — как сохранить это в тайне. Однажды я выпущусь, и проблемы больше не будет. Тогда сможем быть вместе, и…
Умолкаю, поняв, как это звучит. Не просто отчаянно — наивно. Хочу убедить его, хочу повернуть разговор в другую сторону, хочу, чтобы он понял: я права, а он нет.
Но теперь, когда слова сказаны и он смотрит на меня почти с жалостью, я понимаю: возможно, я всё поняла неправильно.
Это я считаю: за то, что у нас есть, стоит бороться. Это я хочу быть с ним несмотря ни на что, вижу наше возможное будущее.
А он, может быть, вообще никогда не видел никакого будущего.
Вдруг остро осознаю, как сильно напирала и что его чувства ко мне могут быть лишь малой долей того, что я чувствую к нему. Теперь я словно стала чуть меньше, мне немного стыдно; стискиваю губы, чтобы не сказать больше ни слова.
— Сатурна, — наконец произносит он тихо. — Нет.
И вот я уже обхожу плиту, направляясь к нему, думаю: стоит положить руку на его сюртук, подойти достаточно близко, чтобы он посмотрел на меня, прикоснулся, почувствовал, — он вспомнит, кто я, вспомнит, кто мы, и передумает.
Подхожу вплотную, обхватываю его запястье, как раз когда он пытается отступить. Думаю: вдруг получится снова, вдруг удастся проникнуть в него и — хочется верить — увидеть не ту кричащую тень, а то, что на самом деле его пугает, или хотя бы узнать, что он в действительности чувствует.
Но под большим пальцем только частый пульс и холодная кожа. Я не понимаю собственного дара. Не понимаю, почему он проявился тогда, в первый раз, и больше не проявляется: ни когда Баз целовал меня у морской стены, ни когда был во мне у надгробия, ни сейчас, когда он нужен больше всего.
Он высвобождает запястье.
— Сатурна, не надо.
— Но…
— Нет, — твёрдо говорит он, опустив руку вдоль тела. — Я знаю, что ты ищешь. Ты ищешь правду. Я говорю тебе правду. Произошедшее было ошибкой. Мне не следовало тебя целовать, тем более заниматься с тобой сексом. Но это уже в прошлом, и нам остаётся лишь извлечь урок. Такое не может повториться.
Я остаюсь на месте. Руки опускаются. Он смотрит на меня так, как смотрит на студентов, ворчливый профессор; с тошнотворной ясностью я понимаю, что теперь он именно таков, а я для него всего лишь студентка.
— Что с тобой случилось? — шепчу я.
Ноздри раздуваются от раздражения.
— Со мной ничего не случилось.
— Что-то с тобой случилось.
— Я образумился. Вот и всё. Вчера ночью я был не в своём уме, а сегодняшнее утро провёл в поисках этого ума. Теперь делюсь с тобой результатами этих поисков.
С трудом сглатываю, не в силах