Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле - Есения Серафим

— Как… как ты меня назвала?

Служанка посерела, уставившись на неё в неподдельном изумлении. Она торопливо поставила миску на прикроватный столик. Девка прижала ладони к груди, судорожно крестясь.

— Так княжной, кормилица вы наша! Княжной Марией Дмитриевной!.. Аль не признала меня, барыня? Я ж Акулина, девка твоя дворовая, из дмитровской вотчины Кантемиров с вами приехавшая! — Служанка ещё усиленней принялась креститься. — Господи, неужто лихорадка тебе разум начисто отшибла?.. Лекарь ведь сказывал, что горячка болотная мозг сушит…

У Риты внутри всё заледенело. Хваткий ум расследователя зафиксировал эту глубокую, невыносимую тревогу, несмотря на её привычку просчитывать любые форс-мажоры.

«На руке до сих пор кольцо Дмитрия Кантемира...»

Кантемир... Мария Дмитриевна Кантемир. Восемнадцатый век. Если хотите, это был крах. Журналистская память упрямо поднимала архивы: Мария была одна. Та самая дочь молдавского господаря, фаворитка Петра Великого. Та, что должна была родить царю наследника, но разродилась мёртвым младенцем — на усладу Екатерине и Меншикову. В таком случае, какой сейчас год? Впрочем...

«Вдруг Пётр ещё жив? Вдруг я сейчас его любовница, и Тайная канцелярия спит и видит, как сослать на плаху?»

От этой страшной догадки Рита задохнулась. Настоящий, физический вакуум вокруг неё превратился в глухую ловушку. Физиологическая реакция на этот чудовищный ментальный сдвиг накатила мгновенно. Спина покрылась холодным, липким потом. Рита заставила себя распахнуть веки чуть шире преодолевая режущую боль от тусклого света свечи, и попыталась осмотреть комнату. Каждая вещь вокруг неё дышала дремучей архаикой, полностью исключающей современный мир.

А ведь надежда ещё оставалась на то, что она в наркотическом бреду.

У окна стоял огромный, окованный потемневшим железом дубовый сундук, на котором лежала какая-то сложенная вчетверо старая шерстяная одежда. На бревенчатых стенах, обтянутых байками, местами прогорели сальные фитили, наполняя комнату запахом гари. Пара свечей тускло мерцала в углу под потемневшими окладами старинной иконы.

Под Ритой была глубокая мягкая перина, которая пахла старыми перьями и сухим лавандовым маслом, призванным глушить запах болезни. Настоящий ужас сковал её разум, но Рита всё ещё оставалась репортёром. Игра на выживание в этом дремучем веке начиналась прямо сейчас.

Девка Акулина тем временем продолжала робко топтаться у кровати. Она то шуршала своим передником, то принималась плавно вытирать край миски уголком платка. Рита сделала глубокий прерывистый вдох — нужно было зацепиться хоть за какую-то твёрдую цифру, чтобы восстановить координацию во времени.

— Какое… какое сегодня число? — её голос прозвучал глухо, натужно.

Акулина испуганно моргнула. Она поспешно перекрестилась на тёмный оклад в углу, после чего заговорила тихим, угодливым шёпотом.

— Так двадцать шестое октября, барыня. Конец месяца уж, почитай. Зима на Неву катит, ветра вон как ставни бьют, прости Господи… Горячка-то у тебя, голубушка, аккурат с Покрова началась, недели три почитай в беспамятстве пластом лежала. Лекари-то немецкие руками махали, сказывали мол отлетела душа княжны Марии. А я вот…

Рита девку больше не слушала. Из всего потока слов мозг выхватил главное:

«Двадцать шестое октября».

Но год? Какой сейчас, чёрт возьми, год? Спросить об этом служанку прямо было нельзя. Очевидно, Акулина сочтёт барыню безумной, закричит и притащит тех двоих, Костьку с Матвеем, которые только что пытались мародёрствовать у её постели.

Впрочем, Маргарита заставила себя немного расслабиться. Она медленно откинула голову на пахнущую старыми перьями подушку. Пусть жёсткое напряжение в мышцах чуть спало, но в голове по-прежнему царил настоящий, неуправляемый хаос. Мысли путались, налетали одна на другую, превращаясь в сплошной лихорадочный гул.

«Ладно. Допустим, я в теле Марии Кантемир».

Очевидно сейчас либо начало, любо конец тысяча семьсот двадцатых. Но жив ли Пётр? Ведь если он жив, то Екатерина Первая сейчас делит с ним трон?

«Нет, постой! Если Пётр жив, почему меня укрывают в этом сыром, Богом забытом доме на окраине болот? Почему мои братья ведут себя как нищие стервятники, готовые обобрать умирающую сестру ради Сената? Здесь что-то не так. Так-то, я ничего не знаю о здешней расстановке сил. Что делает ситуацию ещё более опасной».

Рита судорожно выдохнула, чувствуя, как к горлу подкатывает горькая, острая тошнота бессилия. Или от болезни…

Но не это важно! Как жить в этом средневековом варварстве? Как вообще репортёру из двадцать первого века существовать в мире, где нет интернета, связи, элементарной гигиены, а люди мыслят категориями рабства и сословий? Как это произошло? Из-за чего?

Она медленно вытащила левую руку из-под подушки и поднесла её к лицу. Тусклый, колеблющийся свет сальной свечи упал на её новые, изящные тонкие пальцы. Перстень Дмитрия Кантемира сидел на безымянном пальце. Тяжёлый, массивный, с мутным, похожим на запёкшуюся кровь гранатом в центре серебряного двуглавого орла. Кольцо казалось чужеродным наростом на этой холёной коже.

Маргарита перехватила перстень правой рукой. Её ногти с силой упёрлись в серебряный ободок. Она попыталась резко сорвать кольцо с пальца, преодолевая сопротивление сухой, горячей кожи.

Но нет. Перстень не поддавался.

Металл намертво застрял у самого основания пальца, причиняя острую, режущую физическую боль. Рита хмурила брови, но кольцо словно вросло в плоть Марии Кантемир. Оно не двигалось ни на миллиметр.

«Вон отсюда… Пусти меня, тварь!— паническая, злая мысль забилась в сознании, тем временем как пальцы упрямо крутили проклятый кусок серебра. —Как же попасть домой? Как вернуться назад, во Внуково, к Косте, к моей понятной, управляемой жизни? Должен же быть обратный механизм. Если перстень забросил меня сюда на заброшенном заводе под Лизингом, значит, он и должен вернуть меня обратно».

Однако магия этого века молчала.