Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

Лиза похолодела.

— Каких людей?

— Одарённых. Видать этих тоже англичане ростили. Но эти старше. Не дети.

Она повернулась в седле, и в свете фонаря Лиза увидела её лицо — белое, напряжённое, как тогда, на чердаке, перед тем как всё рухнуло.

— Они не в замок идут, барыня. Они к Неве.

Лиза сама ещё не понимала, зачем это говорит, но уже разворачивала кобылу.

— Веди.

— Но Михайловский...

— Веди к реке.

Они съехали к набережной. Там, где гранитный спуск уходил к воде, Лиза увидела их.

Пятеро. Они стояли полукругом у самой кромки льда, в тёмных плащах, без факелов, и негромко, нараспев, говорили что-то. Один стоял по колено в полынье, и Лиза видела, как вода вокруг него поднимается, лезет вверх по голени, словно живая, и лёд у берега трещит, расходясь белыми жилами.

— Они поднимают реку, — сказала Лиза. Голос у неё был чужой.

— Зачем?

— Чтобы она вышла из берегов. Чтобы залило город. — Она смотрела на чёрную воду, что всё выше взбиралась на лёд, и понимала это так же ясно, как понимают собственное дыхание. — Когда всё кончится, новому государю понадобится помощь. Та, что умеет смирять воду. Англичане подсунут ему своих магов. И за эту помощь он отдаст им всё, чего они хотят.

Шурка выругалась сквозь зубы — коротко, по-мальчишечьи.

— Так остановите их, барыня. Это же ваша река.

Лиза сползла с седла. Ноги ступили на мокрый снег, и Пётр, которого она так и не выпустила, завозился на руках. Она сунула его Шурке — та приняла, прижала к себе, хотя мальчик был ей тяжело.

— Держи его. И не подходи к воде.

— А вы?

Лиза не ответила. Она уже шла к спуску, и ветер рвал с неё платок, и снег лепил в лицо. Люди у полыньи не оборачивались — они не слышали её шагов за воем ветра, а может, им было всё равно: они стояли по грудь в своём заклинании, в этой чужой, наглой попытке заставить чужую реку служить чужому королю.

Лиза остановилась у кромки льда.

Река узнала её.

Вода поднялась ей навстречу как ластится к хозяйке пёс, приветствуя. Лёд у ног Лизы вздохнул, пошёл трещинами, и чёрная Нева хлынула к её сапогам, обтекла, встала стеной по обе стороны, не замочив.

— Своя, — сказала Лиза. — Своя я. Тише.

Она не молила. Стояновы не молили воду. Они говорили с ней, как с равной, и вода слушала не слова, а то, что стояло за ними: кровь, дар, поколение за поколением, державшее эту реку в русле, чувствуя кровь древнего местного водяного.

— Они не имеют над тобой власти, — сказала Лиза. — Они чужие. Английских вод порождение. Ты не их. Ты моя.

Первый из пятерых обернулся. Лиза увидела его лицо — молодое, безбородое, с белыми, почти прозрачными глазами, какие бывают у тех, кого с детства учили не своей стихии. Он смотрел на неё без страха, с одной только досадой, как смотрят на помеху.

— Она тут, — сказал он по-русски, но с чужим выговором. — Стоянова.

Остальные стали поворачиваться. Вода в полынье дрогнула, потеряла строй, и Лиза почувствовала, как их заклинание натягивается, рвётся, как гнилая верёвка.

— Возвращайтесь, — сказала она. — Вам нечего делать на этой реке.

Тот, что стоял в полынье, засмеялся.

— Это ты так думаешь, княжна. А река уже слышит нас. Она поднимется, и не будет такой силы...

Лиза перестала слушать.

Она сделала то, чему её никто не учил, но что всегда жило в ней: открыла себя реке, как открывают дверь. Не нараспев, не заклинанием — просто позволила Неве течь сквозь себя, через грудь, через руки, через ту нить, что связывала Стояновых с этой водой сотни лет.

Река вздохнула — всем руслом разом.

Лёд встал на дыбы.

Вода рванулась вперёд, но не на город, а на тех пятерых — обрушилась стеной, чёрной, тяжёлой, как сама ночь. Лиза слышала не услышала их крики — утопающий не может кричать. Они пытались держать заклинание, но чужая река их не слушала. Она была злая, своя, и она не прощала тех, кто лез в её русло с чужой силой.

Их утянуло одного за другим. Не в глубину — в самую воду, в чёрную, ледяную толщу, что сомкнулась над их головами и ушла обратно, в русло, унося с собой то, что хотело её поработить.

Наступила тишина.

Лёд осел. Вода улеглась, выровнялась, и только полынья на месте, где стояли пятеро, ещё дышала паром, пустая и гладкая, как затянувшаяся рана.

Лиза стояла у кромки, дрожа всем телом. Она не чувствовала холода — только страшную, звенящую пустоту в груди, как после долгого крика.

Сзади подбежала Шурка, всё ещё прижимая Петра. Мальчик не плакал, а смотрел на реку широко раскрытыми глазами.

— Всё, барыня, — выдохнула Шурка. — Всё. Река их взяла.

Лиза сглотнула. Во рту было солоно не то от крови из прокушенной губы, не то от речной воды.

— Они хотели, чтобы новый царь просил помощи у англичан, — сказала она. Голос сел. — Чтобы они пришли и «спасли» Петербург. А взамен взяли бы всё.

— Не будет этого. — Шурка потянула её за рукав. — Пойдёмте. Нас в замке ждут.

Лиза ещё раз глянула на реку. Нева лежала спокойная, тёмная, под мартовским льдом, и не было в ней ни следа от пятерых, что минуту назад думали, будто могут её поднять.

Финал. Часть 2

Она села в седло, приняла Петра, прижала к себе. Шурка вскочила позади одного из людей, и они снова тронулись — к громаде Михайловского замка, что проступала за пеленой снега.

— Заговорщики уже сходятся, — сказала Шурка. — Крысы передали: у Зубовых жгут свечи до третьих петухов. Сегодня.

— Лавр? — только и спросила Лиза.

— В замке. Не у государя — туда ему ходу нет. У южного павильона, с верными людьми. Ждёт знака.

Лиза не стала спрашивать, какого. Всё, что нужно, Шурка расскажет, когда доведёт. А пока оставалось одно: держаться в седле, не выпускать сына и верить, что расчёт, который сжёг их дом и разлучил их, в конце концов сведётся.

У южного павильона