Сердце дракона. Путешествие - Амабиле Джусти

То, что он сказал сразу после этого, немало удивило женщину. Она, должно быть, привыкла сталкиваться с самыми разными видами физического насилия и подлых унижений. У неё не было причин не ожидать, что с ней плохо обойдётся и Патронус — самый ужасный человек в Королевстве, о котором ходили только кровавые разговоры.

Но именно этот самый мужчина извинился перед ней. Не сказал лишнего, всего одно слово, что, мягко говоря, ошеломило женщину.

Когда проститутка ушла (выглядя так, будто воспринимала извинения как издёвку и вина лежит на ней, что не сделали, хотя решение остановиться было его), Аргон встал и поправил штаны.

Нехорошо, выходило совсем нехорошо.

Навязчивая идея всё ещё оставалась, застряв глубже. Непреодолимая мечта всё ещё оставалась кошмаром.

Из читального зала Аргон вышел, понимая, что не может сделать то, чего так отчаянно хотел. Пойти в комнату Геи. Тем более после грязного контакта с проституткой, которому он поддался с единственной целью — освободить свой разум от проклятой девушки. Он надеялся, что, дав своему телу передышку, мозг адаптируется, и Гея окажется в уголке его разума. Напротив, он даже не приблизился к этому уголку, а теперь чувствовал её повсюду.

Повсюду.

Что это за проклятое вторжение?

Почему, пока сидел с закрытыми глазами, надеясь, что, выпуская пар таким грязным способом, сможет выбросить Гею из мыслей, Аргон добился прямо противоположного эффекта? Почему ему показалось, что у женщины, склонившейся между его бёдер, не чёрные волосы, а облако светлых кудрей?

«Её кудри.

Её рот.

Она.

Только она».

Почему эта мысль, эта потрясающая мысль, вырвала его сердце из груди?

Вопросы, вопросы, бесконечные вопросы.

Аргон никогда не был любителем вопросов, и все эти вопросительные знаки выбивали его из колеи, заставляя чувствовать себя идиотом. И слабым.

Ощущать себя слабым Аргон ненавидел. Это было похоже на возвращение в прошлое, во времена, когда он был мягкокожим пацаном, неспособным защитить себя и беззащитным перед атаками окружающего мира. Тогда ему удалось перестать получать удары, он превратил свои раны в щит, которым мог гордиться, и научился наносить удар первым.

Но сейчас?

Как же ему теперь воспрепятствовать этим атакам, столь непохожим, причиняющим новую, иную боль, которую невозможно отразить обычным оружием?

Что он мог сделать, чтобы перестать желать Гею в своей постели и в своём сердце?

«Почему всего через двадцать дней, двадцать грёбаных дней, я дошёл до этого?

Мучиться из-за какой-то Соплячки?

Я?

Твою мать, я?»

Девчонка, должно быть, обладает неизвестными ментальными способностями — другого объяснения просто не было. Потому что это не могло, абсолютно не могло быть другим.

Аргон выругался, шагая вперёд, а потом внезапно остановился.

На полу, рядом с книжным шкафом, в проходе между двумя залами, лежали цветы. Засохшие и почерневшие цветы. Ковёр из мрачных увядающих цветов.

Гея?

Гея была здесь?

Она видела его, когда…

И вот, она снова появилась — эта пронзительная боль в центре груди. Боль распространилась с разрушительной силой молнии, обрушившейся на дерево. Из горла Аргона вырвался хриплый крик, словно на смену ему — непобедимому воину, испытавшему всевозможные ранения, не морщась ни разу, — пришёл человек, неспособный справиться с болью.

Это длилось недолго, но всё равно лишило его дыхания. Когда Аргону удалось выпрямиться из этой странной сгорбленной позы, которая плохо сочеталась с человеком его габаритов и силы, ему показалось, что прошло целое столетие, хотя на самом деле прошла всего минута.

В этот момент он увидел Уинфлед. Она остановилась посреди лабиринта высоких книжных полок, предшествовавших читальному залу. Взгляд женщины был, мягко говоря, полон боли.

— Ты видела, как здесь проходила Гея? — спросил он, игнорируя взгляд пожилой служанки.

— Нет, господин. Она должна быть в своей комнате, — ответила Уинфлед. Затем она тоже заметила засушенные цветы на полу, и выражение её лица стало более мрачным. — Могу я с вами поговорить, господин?

— Нет, — ответил Аргон тоном, который обычно используют в самых неприятных ситуациях. Он уже знал, чем будет упрекать его служанка. Она, должно быть, заметила женщину, которая вошла в библиотеку и вышла из неё, и поняла, кто это был. — То, что я провожу в этом дворце меньше времени, чем ты, не делает тебя хозяйкой. Если чувствуешь себя оскорблённой или приготовила ещё какие-то громкие и нравоучительные выражения, то можешь пойти успокоиться в помещениях для прислуги и не раздражать меня.

— Ничего подобного не собираюсь делать, тем более как я вижу, ваша душа и так уже достаточно измучена. Вы плохо себя чувствуете, господин?

— Я снова выпил ячменный спирт. Что вы в него добавили, яд?

— Уверяю вас, господин, со спиртом всё в порядке. Боюсь, дело не в этом. И именно об этом я хотела с вами поговорить.

— Что, чёрт возьми, тебе нужно?

— Вы знаете, кто владел этим замком до вас?

— Понятия не имею, и мне неинтересно. — Аргон собрался пройти мимо служанки, чтобы подняться наверх. Он хотел понять, видела ли его Гея с той женщиной.

«Ты уже знаешь, — она тебя видела.

Иначе, что там делают эти цветы?»

Мёртвые цветы.

Чёрные цветы.

Совсем не похожие на те, что появились на кровати.

Что выражал этот хрупкий ковёр из мёртвых лепестков? Разочарование, презрение? Каким бы ни было это чувство, на него не следовало обращать внимания.

И всё же для него это имело значение. Аргон слишком сильно переживал; до такой степени, что решил войти к Гее в комнату, чтобы сказать ей…

«Что?»

— Господин. — Уинфлед, казалось, не собиралась оставить его в покое. — Пожалуйста. То, что собираюсь вам рассказать, касается также леди Геи. Это очень важно.

Аргон нахмурился.

— Ты её видела? Она плохо себя чувствует?

— Нет, господин, я её не видела, хотя, полагаю, она была здесь. — Уинфлед указала на увядшие цветы. — Если бы вы только дали мне возможность поговорить с вами…

— Хорошо, но поторопись!

— Когда я спросила вас, знаете ли вы, кто раньше владел этим замком, это был не странный вопрос, господин. В этом есть смысл, и если вы позволите мне рассказать подробно, вы поймёте. По всем гобеленам и картинам, развешанным повсюду, я сразу поняла, что это был джентльмен, страстно любивший драконов. Но не Патронус. Владелец был просто поклонником, вот и всё.