Темнейшее искусство - Карина Халле
Откладываю платье.
— Давай пойдём в библиотеку, — говорю я. — Здесь я об этом разговаривать не буду.
Если уж нам предстоит первый за долгое время обстоятельный разговор, хочу, чтобы он состоялся на людях, где мы не будем друг друга искушать.

В этот час в библиотеке тихо, сквозь высокие окна крадётся утренний свет. Выбираем стол в глубине, не слишком близко к другим. Кладу перед собой карандаш и тетрадь, готовая делать записи, а Баз раскладывает между нами статью.
Название сухое и академическое: «О формировании искажённых возвращений: историко-теоретическая модель», профессор Р. Ахтерберг.
— Ахтерберг?
— Да. Но понятия не имею, кто это; ничего об этом человеке найти не удалось. Возможно, псевдоним.
Он прочищает горло и начинает читать.
Начальное рассуждение достаточно ясное: образование Пустых — симптом, а не случайность. Это не официальная позиция Мортис, но, по-видимому, в литературе её можно защитить, ведь на первых трёх страницах Ахтерберг ссылается на дюжину источников, а Баз зачитывает ссылки ровным голосом, означающим, что на ходу сопоставляет их в голове. Основной тезис статьи: завеса — мембрана, испытывающая давление с обеих сторон, а искажённые возвращения сосредоточиваются при нескольких определённых условиях: в особых местах, в особые даты, при совпадении Кровотечения с периодами высокой некромантской активности. Всё соответствует тому, что Баз уже рассказывал: его теория оживает.
— Он сопоставляет исторические случаи, — говорит Баз, переворачивая страницу. — Появления Пустых за последние двести лет нанесены на схему с учётом дат Кровотечения и близости к значимым местам завесы. Терновый храм встречается чаще всего.
— Терновый храм, — задумчиво повторяю я, вспоминая давно заброшенный остров, мимо которого плыву на Брэкенские острова и обратно.
Он ведёт пальцем по столбцу цифр.
— Это не случайность. Есть чёткая закономерность.
— И какая же?
— Именно та, что я предполагал. Случаи группируются, когда Кровотечение достигает наибольшей глубины, а в данном случае — когда близ храма долго практикуют некромантию. Словно деятельность всех наших студентов, тянущихся в завесу, все ритуалы Хранителей, Испытания Завесы и так далее что-то истончают или растягивают. — Переворачивает ещё страницу. — Ахтерберг называет это мембраной, как и я. Что бы это ни было, у него две стороны, и, когда давление на одну становится достаточно сильным, через неё что-то проходит.
Думаю о том, что уже называла её мембраной, когда была в Топи. Потом думаю о Топи, о воде, затопившей школу, и вздрагиваю.
— Читай дальше.
Следующий раздел посвящён самому Терновому храму, культу, который существовал до Мортис и построил его на том острове, тому, чему поклонялись и во что верили его последователи. Ахтерберг пишет отстранённым тоном человека, описывающего вымерший вид, с академической точностью перечисляет обряды.
— Культ понимал мембрану не как преграду, а как кожу между двумя видами жизни. Тому, что было по другую сторону, поклонялись не из страха, а потому, что с ним заключили соглашение.
— Какое соглашение? — спрашиваю я. От мысли о коже губы кривятся.
Баз читает:
— «Исторические свидетельства позволяют предположить отношения обмена между практикующими членами культа и сущностью, которую они называли Безымянным богом. Посредством длительных ритуальных действий они истончали мембрану, направляя умерших — в частности, тех, кто погибал массово, в рамках отдельных событий, — к этой сущности, вместо того чтобы позволить им естественно рассеяться через завесу. В обмен сущность наделяла своих слуг способностью, недостижимой при обычном обучении некромантии в Мортис: направлять Пустых, используя их как вместилища, а не просто избегать их или рассеивать».
Кладу карандаш.
— Он описывает управление марионетками, — говорю я. — Пустыми.
— Да.
— В Мортис не на этом специализируются.
— Нет, — мрачно отвечает Баз. — Точно не на этом. — Смотрит на страницу. — Он описывает это как нечто дарованное сущностью. Не навык, которому обучают, а навык, который даруют, если сочтут вас достаточно достойным. Корми её недосягаемыми мёртвыми, истончай для неё мембрану — и она даст тебе власть над тем, что проходит.
Вдруг кажется, что в зале мёртвая тишина. Где-то на другом конце библиотеки студент переворачивает страницу.
Думаю об умерших от чумы, недосягаемых в завесе, о том, что Баз нашёл в записях о поступлении, о телах, которые приходят и не возвращаются. Что-то годами скармливало мёртвых кому-то в неведомом месте. Потом думаю о том, что Баз нашёл в записях два месяца назад, до смерти, и что мы с тех пор так старательно восстанавливаем.
Думаю о Пустом в коридорах, потом за моей дверью, о слизи на полу и о странной целенаправленности всего этого, словно он не блуждал и не был сбит с толку.
А ждал.
Ждал указаний.
Думаю о сестре и отце и заставляю себя тряхнуть головой.
— Читай дальше, — повторяю я.
От заключительного раздела у меня холодеют руки. Ахтерберг описывает условия, при которых забытая практика культа может возродиться. Подаёт это как теорию, академическое упражнение в исторической экстраполяции, и описывает первые признаки: ускорение Кровотечения, всё более раннее начало с каждым годом и увеличение самого разрыва. Появления Пустых сосредоточиваются возле мест с тонкой завесой вместо случайного рассеяния. Умершие от чумы становятся недосягаемы: их куда-то утягивают, они не просто исчезают.
Баз перестаёт читать.
Поднимает на меня глаза.
— Это написали несколько лет назад? — спрашиваю я.
Он кивает.
Сейчас все три условия налицо. Теперь мы это знаем. Видим небо. У него есть схемы Кровотечения. Я была в завесе и чувствовала ту вырезанную пустоту на месте отца и сестры.
— Прочти последнюю часть, — прошу я.
Он находит страницу и читает:
— «Сама сущность, согласно сохранившимся фрагментам текстов культа, отличается огромным размером, терпением и формой, плохо поддающейся восприятию в мире на поверхности. В свидетельствах описывается нечто сознающее под неподвижной водой: членистое, давящее снизу вверх. Название, данное ему культом, приблизительно переводится как Тот, кто ждёт внизу. Согласно их космологии, само море было мембраной сущности, второй кожей между нашим миром и тем местом, откуда она происходит, а глубинные вирмы островных преданий были не мифическими существами, а периферийными проявлениями её присутствия на мелководье».
Перестаю дышать.
Баз поднимает взгляд от страницы и, увидев моё лицо, кладёт её на стол.
— Что?
— Я это видела, — говорю я, постукивая по статье. — В Топи. Когда перешла, чтобы вернуть тебя. Подо мной в воде что-то было. Бледное, членистое, огромное. Я подумала, глубинный вирм, хотя всегда считала их мифом, морскими чудовищами, которых моряки выдумали в оправдание неудачных переправ. Но оно было там, настоящее, и смотрело на меня снизу. Глаз я не видела, но знала, что смотрит.
Он сидит совершенно неподвижно, хмуря брови, словно пытается что-то вспомнить.