Темнейшее искусство - Карина Халле
Баз смотрит на статью между нами, потом снова на меня; я вижу, как он обдумывает услышанное с тем выражением, какое бывает, когда быстро соединяет одно с другим.
— Тот, кто это написал, — говорю я, — либо раскрыл заговор, либо сам в нём участвует. Это не теоретическая модель, Баз. Условия возрождения описаны как список, в котором остаётся поставить галочки. Будто их уже знали.
Он переворачивает статью и снова смотрит на имя автора.
— Надо рассказать Карантису, — говорит он.
— Мы не знаем, можно ли ему доверять.
— Знаю. — Выдыхает. — Но кому-то рассказать надо, а выбор небольшой.
— Мне нужно идти готовиться, — наконец говорю я.
Он кивает и начинает собирать листы.

В комнате Авелин пахнет пудрой и цветами; закрывая за собой дверь, словно попадаю в другое время года. У небольшого зеркала на столе зажжены четыре свечи. Нелль уже здесь, сидит с прямой, как шомпол, спиной, тёмные волосы подняты и заколоты, Авелин маленькой кисточкой красит ей глаза. Эмброуз тоже здесь, хотя сборы вроде бы девичьи: сидит на полу с Харкеном и ест печенье.
— Опоздала, — говорит Авелин, не оборачиваясь.
— Я была в библиотеке.
— В утро Морталии? — Тут она оборачивается и смотрит на меня. — Сатурна.
— Знаю. — Вешаю плащ на крючок, сажусь на край кровати. — Можно печенье?
Эмброуз молча протягивает мне одно, и живот урчит. Я ем меньше, чем следовало бы. Баз, впрочем, тоже.
Хотя кажется, будто на таких посиделках я не бывала целую вечность, здесь всё так же уютно, как раньше. Эмброуз чем-то смешит Нелль, Харкен ест в дружеском молчании, щедро подливая всем вина, быстрые точные руки Авелин заканчивают с лицом Нелль и переходят к моему. Всё это — маленькая радость быть среди людей, которым ничего не нужно объяснять. Сижу неподвижно под кисточкой Авелин и чувствую, как утренняя тяжесть немного отступает.
А может, это вино.
Потом Нелль встаёт и подходит к лампе проверить шпильку, и я вижу странное.
Она поднимает руки, чтобы поправить шпильку, вполоборота спиной к лампе, а тень на стене позади на полмгновения остаётся неподвижной. Не следует за рукой, не повторяет движения, просто запаздывает, словно принадлежит другому человеку, отставшему на долю секунды. Потом догоняет; Нелль поворачивается, мгновение исчезает, и передо мной просто Нелль, с привычной придирчивой точностью проверяющая отражение.
Смотрю на Авелин. Она что-то растушёвывает у уголка моего глаза и ничего не заметила.
Снова смотрю на Нелль. Ничего. Просто Нелль.
Ладно, это точно вино.

Платье получилось именно таким, как я хотела, — отмечаю с отстранённым удовлетворением человека, который потратил на него слишком много и слишком устал от конечного результата, чтобы толком радоваться. Блестящий плотный изумрудный атлас, золотая отделка по подолу и манжетам, облегающий лиф и более пышная юбка. Пятнадцать лет я шью себе одежду, и это, бесспорно, лучшее из всего, что сделала.
Баз уже одет, сидит в кресле с книгой. На нём чёрный смокинг, которого я раньше не видела, наверное, тайком привезённый из квартиры в Сольяно; выглядит он чрезвычайно эффектно. Впрочем, чего ещё ждать. Даже в мешке из-под репы этот человек оставался бы чрезвычайно красивым человеком в мешке из-под репы и с хорошей шевелюрой.
Тянусь к последним трём пуговицам на спине и никак не могу подступиться под нужным углом.
— Баз, не поможешь? — прошу я, шевеля пальцами в его сторону.
Он встаёт, подходит сзади, молча застёгивает пуговицы, быстро и умело. Некоторое время смотрю на его руки в зеркале, на костяшки в шрамах, на их спокойную уверенность. Потом он поднимает глаза, встречается с моими в отражении; мы смотрим друг на друга мгновение-другое, прежде чем он отступает и возвращается в кресло.
— Спасибо, — тихо говорю я.
Отведя взгляд от зеркала, вижу на балке над кроватью серо-коричневую фигурку: на распахнутых крыльях — бледные глазчатые пятна.
Я перестала проверять ещё несколько недель назад, а она вернулась.
Моя ночная бабочка вернулась!
Мне не нравилось здешнее настроение, — говорит бабочка, складывая крылья. — Кажется, стало получше.
Невольно широко улыбаюсь. Баз прослеживает мой взгляд до балки и видит только бабочку. Наверняка гадает, почему я улыбаюсь ей как дурочка. Пусть гадает.
Беру маску на вечер: по образцу чумного доктора, но с коротким клювом из такого же атласа и жемчугом. Не знаю, придётся ли носить маски какое-то определённое время, но хочу поскорее показать макияж Авелин, поэтому привязываю свою к запястью.
— Забегу в уборную, — говорю Базу. — Сейчас вернусь.
Выхожу и чуть не налетаю на Сейбл, стоящую перед дверью.
Она в розово-серебристом платье, атласном, как моё, расшитом перламутром морского ушка; светлые волосы свободными локонами ниспадают по спине. Стоит с той своей неподвижностью, от которой кажется, что она здесь давно. Увидев меня, идёт рядом, сопровождая до уборной.
— Мне нужно кое-что тебе сказать до сегодняшнего бала, — тихо говорит она. — Ждала подходящего момента; думаю, этот ничем не хуже других.
Смотрю искоса.
— Хорошо.
— Знаю, кто ты, — говорит она, и у меня поднимаются брови. — Знаю с воскрешения.
Останавливаюсь и смотрю на неё.
— С…
Боже, нет, откуда она знает?
— С воскрешения, — повторяет она, пристально глядя на меня. — Знаю, что с профессором Вейлом что-то случилось, что он умер, а ты вернула его. Вижу нить с той самой ночи, когда она возникла. — Произносит просто, как факт, а не обвинение. — Я такая же, как ты. Дары разные, родословная одна. В Мортис есть и другие. Карантис знает и молчит. — На миг кладёт ладонь мне на плечо, побуждая идти. — Пойдём.
Продолжаю идти. Сердце бьётся быстрее, но ступаю твёрдо, и за это я благодарна.
— Меня тревожит не сама нить, — продолжает Сейбл тем же тихим, неспешным голосом. — Меня тревожит то, чего ты, по-моему, ещё не знаешь. Есть правило, понимаешь, условие воскрешения. Костяные святые допускают один переход обратно. Только один, за всё время, для каждого человека. — Косится на меня. — Если профессор Вейл умрёт снова, переход будет исчерпан. Второго воскрешения не будет. Это невозможно.
Коридор длинный, и теперь слышны звуки бала — вдали разливаются музыка и голоса.
— Баз