Темнейшее искусство - Карина Халле
Приподнимаю бровь. И что?
— Я часто бываю в библиотеке.
— Читали мою статью, насколько понимаю. — Произносит любезно, словно знать это естественно, словно преподаватели постоянно следят за чтением друг друга в реальном времени. — Надеюсь, вам было интересно.
Сдвигаю брови, замедляю шаги.
— Вашу статью?
— Да. «О формировании искажённых возвращений: историко-теоретическая модель», профессор Р. Ахтерберг. Это я.
Стараюсь сохранить невозмутимое лицо.
— Ваша фамилия — Ахтерберг? Я думал, Рената.
— Нет, глупый мальчик. Рената — моё имя.
Статью написала она. Не он — она.
Профессор Рената, архивист.
— Этой работой я горжусь больше всего, — продолжает она. — Коллеги сочли историческое обоснование слишком умозрительным. Им нравится, когда ужас надёжно остаётся в прошлом. — Короткая пауза, точно в такт музыке. — А вы поверили?
— Какой части?
— В богов, — говорит она. — Безымянных. Тех, кто существует вне нашего зрения, кто всегда был здесь, кого мы просто решили не видеть. — Склоняет голову; глаза за маской маленькие, холодные. — Вы верите в них, Себастьян?
— Верю доказательствам, — выговариваю я. От всего разговора начинает кружиться голова, запах сирени пропитывает нос.
— Да, — говорит она. — Думала, вы так и скажете.
Снова поворачиваемся. Я сохраняю бесстрастное лицо и перевожу внимание с одного на другое, осматривая зал, как теперь всегда делаю по привычке. На другом конце вижу Сатурну у стола с пуншем вместе с Авелин: изумруд её платья — неподвижная точка в серебряном зале. Для меня она маяк безопасности.
Перевожу взгляд на Ренату: та всё ещё пристально смотрит жёсткими, сосредоточенными глазами.
И тут замечаю служителя.
Один из служителей в парадной чёрной ливрее пересекает зал ровным шагом, неся большой поднос с бокалами шампанского. Доходит до середины танцевальной площадки — пары движутся вокруг, музыка играет — и приседает, ставит поднос на пол. Не на стол. Не на какую-то поверхность. Просто ставит весь поднос шампанского на пол посреди бального зала; хрустальные бокалы чуть позвякивают, когда он опускает его с осторожной размеренностью человека, исполняющего приказ до буквы.
Потом служитель выпрямляется. Поворачивается, идёт к дальней стене, останавливается лицом к камню и замирает совершенно неподвижно, спиной к залу, опустив руки по бокам.
Никто на него не смотрит.
Словно это видел только я.
Смотрю на Ренату.
Она наблюдает, как я наблюдаю за ним, и улыбка не меняется. Вдруг в голове возникает связь — обычно она показалась бы слишком невероятной, но теперь я знаю, знаю и вижу. Только что я стал свидетелем управления марионеткой. Танцую с женщиной, засунувшей руку внутрь человека так, как засовывают руку в перчатку.
Служитель больше не служитель.
Он — указание, которое Рената направила к стене.
— Удивительно, правда, — говорит она, — что может сделать тело, когда его должным образом направляют.
Зал становится чуть нереальным, по краям подёрнут дымкой. Музыка всё ещё играет. Свечи всё ещё горят. Студенты всё ещё танцуют в изящных масках, и внешне ничего не изменилось.
И всё же всё неправильно.
— Они идут, — говорит она.
Так говорят, что начинается прилив.
Смотрю на окна.
Небо изменилось. Красный стал темнее даже фиолетового, и сквозь него движутся фигуры. Они не летят и не плывут, но они там — красные, сочленённые, шагают по небу, слишком много суставов сгибается в слишком многих направлениях. Так не движется ничто живое. И я понимаю: то, что называл атмосферным явлением, редким красным плазменным облаком, — совсем не оно.
Это весть.
Что-то говорит: мы здесь.
Что-то, очень долго проявлявшее терпение.
Ждавшее.
Снова смотрю на Ренату.
Она выпускает мою руку, отступает на шаг. И тогда очень тихо, очень отчётливо, с той же улыбкой произносит:
— Лучше бы вам было остаться мёртвым.
И снова ощущаю запах. Запах старой сальной кожи, прикрытый ароматом сирени. Хорошо его знаю, и не из бабушкиного шкафа. Знаю так, как знаешь то, что тело записало в миг, когда ум был занят другим: температуру каменного пола у щеки, ощущение, что кто-то подкрался сзади, руку сзади в волосах и нечто, тихо сказанное у самого уха, прежде чем мир померк, а ты ушёл вместе с ним.
Тот же запах.
Её голос.
Её руки.
Её клинок.
Но Ренаты уже нет. Она отступила в толпу, толпа поглотила её, а я стою посреди танцевального зала, и вся тяжесть осознания обрушивается на меня.
Потом бросаюсь действовать: иду через зал, расталкивая студентов, в море масок, платьев и парадного чёрного.
— Сатурна! — кричу я. Несколько человек оборачиваются. Вижу, как Авелин пьёт пунш и теперь смотрит на меня, но Сатурны нет, а пронзающей паники достаточно, чтобы разорвать меня.
— Баз? — слышу её голос.
Оборачиваюсь: она в пяти футах, встречается со мной взглядом сквозь толпу, одними губами спрашивает: «Что случилось?»
Добираюсь до неё в тот миг, когда раскрывается стена.
У дальней арки камень темнеет и мокнет, теряет минеральную природу, становится гибким, обретает ужасную мягкость плоти. Из отверстия, тёмного по краям, дышащего, выходит первый Пустой. Движется направленно, целеустремлённо. Белые зрачки находят зал, начинают следить; шаг в серебристый свет свечей, потом ещё один.
На другом конце зала служитель отворачивается от стены, растерянный.
У двери начинаются крики.
Струнный квартет обрывается на середине такта, одна нота повисает в воздухе, так и не разрешившись, прежде чем тишина поглощает её. В стенах открываются всё новые разрывы: наша реальность расходится по швам.
Закрываю Сатурну собой от ближайшего Пустого, ковыляющего к нам; смотрю, как вокруг разваливается зал, и думаю о словах Ренаты.
Она это задумала, всё это время готовила, уже однажды убила меня, чтобы я не узнал.
И вот теперь я узнаю.
Хаос накрывает нас волной.
Глава
тридцать первая
САТУРНА
Первый крик раздаётся где-то у главных дверей; когда я оборачиваюсь, всё уже изменилось.
Чувствую раньше, чем вижу: словно сменилось давление, воздух густеет, холодеет, кишит дурным. Руки леденеют, дыхание туманится перед маской. Вокруг студенты ещё поворачиваются, ищут источник звука, пытаются осмыслить.
Баз рядом. Не знаю, когда успел: только что смотрела на него через зал — выглядел так, словно увидел призрак, — а в следующее мгновение он уже со мной, закрывает от стены своим телом. Нить между нами яркая, натянутая, и сквозь неё я чувствую сердце человека, который испуган, но действует.
И тут раскрывается восточная стена.
Камень размягчается от какой-то алхимии, вещество меняется, становится податливее; из него в серебристый свет свечей выходит первый Пустой.
Это не тот Пустой, которого встретила в коридоре. Этот целеустремлён, белые глаза обыскивают зал, чего-то ищут.
Потом второй разрыв открывается