Темнейшее искусство - Карина Халле
— Держимся вместе, — говорит Баз у самого уха.
О, если бы он знал. Второй раз умереть я ему не дам.
Тянусь к своей магии.
Она поднимается холодной, жёлто-зелёной, и физическую цену я ощущаю немедленно: холод ползёт от рук, на кончиках пальцев образуется иней. Выталкиваю её наружу защитными чарами — широкой, твёрдой преградой между нами и ближайшим Пустым, такой, на удержание которой уходят все силы, которая прожигает меня, словно я проглотила лёд. Пустой ударяется и останавливается. Смотрит на меня, я смотрю в ответ сквозь маску и думаю: он знает, кто я. Что бы им ни управляло, оно знает, кто я, и не перестанет наступать.
Держу чары и ищу друзей.
Авелин в двадцати футах, прижата к одному из длинных столов, перед ней Эмброуз. Даже сквозь хаос вижу, что такой испуганной ещё её не видела: челюсть сжата, глаза широко раскрыты, трость выставлена перед собой, словно собирается пустить в ход, а она обязательно пустит. Эмброуз вытянул руки и делает что-то, незнакомое мне магическое действие. Чем бы оно ни было, держится, образуя вокруг них маленький защитный пузырь.
Харкен посреди зала, за спиной жмётся группа студентов, а Пустые проходят мимо. Не обходят, а проходят мимо; глаза цвета слоновой кости соскальзывают со всей группы, словно никого не видят. Даже я не сразу его заметила, пришлось посмотреть дважды. Вообще-то с Харкеном всегда так и было, правда?
А Нелль стоит у двери и, кажется, только наблюдает за толпой.
Тут приходит в движение профессор Уэллспринг.
Она идёт от преподавательского края возвышения к группе студентов, зажатых между двумя Пустыми посреди зала. Прежде чем она делает это, я понимаю, что она собирается сделать: нечто ужасно глупое и храброе.
Открываю рот, но она уже там: руки вытянуты, между ладонями наполовину сложившаяся магия. Пустые одновременно поворачиваются с той ужасной целенаправленностью, а левый движется быстрее, чем положено чему-либо мёртвому.
Хватает её за горло, пальцы Пустого погружаются в плоть, и магия тут же гаснет. Потом он наклоняется, щёлкает зубами и начисто вырывает яремную вену; поток крови хлещет на пол. Пустой продолжает кормиться, пожирает остальное тело моей преподавательницы. Крики спасённых ею студентов всё нарастают; мне приходится отвернуться.
Держу чары и продолжаю двигаться.
Стоит слишком отдалиться от База, нить тянет, я чувствую, как мерцание угасает, и подстраиваюсь. В другое время мы выдержали бы расстояние, но с теми силами, которые расходую на магию, ясно: сейчас нить короче обычного. Сосредотачиваюсь на том, чтобы держать База рядом, а чары — между нами и ближайшим Пустым. Платье подходит не лучшим образом, но я справляюсь. Вообще-то большинству студентов удаётся выдерживать натиск.
На другом конце, сквозь хаос бального зала и разрывы стен, нахожу Сейбл.
Она вовсю творит ведьмовскую магию; то, что делает, со стороны похоже на защитные чары, академические и выстроенные, каким учат у Хетча. Но я знаю: это совсем другое. Внимательно смотрю, чувствую костями и кровью узнавание, более глубокое, чем зрение. В ту же секунду она поднимает голову, находит меня через весь зал; обмениваемся взглядом, кивком и возвращаемся к делу.
Мы в этом зале не одни. Вот о чём она говорила в коридоре, и сейчас я чувствую облегчение: творить магию в зале, полном тех, кто не видит, что я делаю, и при одном человеке, который видит и решил встать на сторону этой магии.
Карантис.
Он занимает место в центре с точностью человека, всё это время готового к бою. По его сверхъестественным движениям понимаю: он управляет не только студентами, но и тем, что видят остальные. Он нас скрывает. Направляет служителей, выкрикивает указания, держится между преподавателями и теми местами, где работаем мы с Сейбл, перекрывая обзор. Так намеренно и действенно, словно это вторые защитные чары, социальные, выстроенные из власти и верного расчёта времени.
Он всегда знал, что мы ведьмы. Сегодня использует всё, что может, чтобы прикрыть нас.
Баз рядом, и через нить чувствую, как включается его дар — управление костями, теперь сильнее, чем до смерти, словно Святые одарили сувениром из путешествия в Топь. Он тянется в стены Мортис, что-то поднимает оттуда. Я не смотрю, потому что занята попытками не умереть, но чувствую сосредоточенность, управляемую ярость.
Он необыкновенный, проносится мысль, совершенно неуместная здесь и сейчас. Потом Пустой подходит слишком близко, словно подчёркивая это; я с силой толкаю чары наружу, и мысль уходит вместе с ними.
Снова оглядываю зал в поисках друзей. Пустых стало больше, разрывы всё ещё открываются, дышат, и один движется к Нелль. Эмброуз выходит ему навстречу. Просто выходит, не колеблясь, только доброта и храбрость — так он делает всё. Ладонь Пустого бьёт его поперёк груди, он летит спиной в один из длинных столов и увлекает за собой всё: канделябр, цветы, бокалы с грохотом рушатся разом. Нелль тут же падает рядом на колени, и даже отсюда я вижу: дело плохо.
Плохо. В животе всё обрывается.
Авелин воет, пытается пробиться к нему, трость мелькает как можно быстрее, колотит нежить направо и налево, но пройти не удаётся. Нелль, к счастью, уже там, ладони прижаты к груди Эмброуза. Тут приходится перестать смотреть: у меня свой Пустой, и, если сейчас отвлекусь, чары рухнут. Баз не хотел бы, чтобы я повторила его ошибку.
Поэтому держу чары. Держу, пока руки не белеют, дыхание не превращается в сплошной туман, холод не переходит с пальцев на предплечья, а у запястий не проступают чёрные вены — видимая цена столь долгого напряжения.
Он не может умереть сегодня, он не может умереть сегодня.
Знаю, какова цена, если умрёт, и сегодня он умереть не может.
Давлю сильнее.
На краю досягаемости чувствую завесу.
Она всегда там — тонкая мембрана между здешним миром и Мелководьем, между здешним миром и Топью. Но сегодня тонка так, как не должна быть, под нажимом с той стороны; я ощущаю давление, словно кто-то толкает дверь, которую пытаешься удержать закрытой. Что-то огромное, терпеливое, необъятное, большее и древнее самого космоса, давит уже давно, и сегодня стены этого зала помогают ему давить.
Я тянусь.
Не намеренно. У меня даже нет ни книги, ни черепа Морены. Так тянусь, когда достигаю предела того, что могу удержать: дар сам собой тянется дальше, чем я могу безопасно его увести. Завеса поддаётся касанию, как поддалась в аудитории Полуночных занятий, и я прохожу.
Но не до конца.
Ровно настолько, насколько нужно.
Большой