Баба Нюра против каменного века - Женечка Тимошкина

Слепила, обрадовалась, дала подсохнуть. И наутро ахнула. Глина, подсыхая, вся потрескалась, пошла паутиной, кое-где отвалилась пластами. Села я перед своей печкой и пригорюнилась. А после припомнила, как на том же ролике гончар толковал: чистая глина сохнет неровно и трескается, в неё надо подмешивать. Песку, толчёного камня, чего пожёстче, чтоб держала и не рвалась. Отощить глину, по-гончарному. Надрала я песку на том же ручье, натолкла камнем старого сухого черепка, размяла всё с глиной заново, до ровного теста. И обмазала печь по второму разу, этим, отощённым. Эта легла и встала, не трескаясь.

Сушила я её долго, не день и не два, не давая над ней большого огня раньше срока, чтоб не лопнула. А как просохла, затопила понемногу, со страхом, как первый блин пекут. Сунула в топку огонь, подложила щепы. И замерла, глядя вверх.

Дым потёк не в пещеру. Дым собрался под колпаком, поискал, потолкался и потянулся струёй в щель, вверх, в гору, на волю. Тяга взяла. Я подбросила ещё, дым повалил гуще, и весь, до ниточки, уходил в дымоход. А в пещере осталось чисто. Дышалось легко, и только тёплый, ровный жар шёл от каменных боков печи, грел, не выедая глаз.

Я стояла перед своей кривой, корявой, в подтёках, первой в этом мире печью и была горда так, как, кажется, не гордилась ни одним делом за всю свою долгую жизнь. Тётя Глаша, поглядела б ты на свою Нюрку.

Ванька грел о тёплый бок ладошки, прижимался к нагретой глине щекой, жмурился. Дымок забрался на печь, в самый тёплый угол, свернулся и заурчал, признав по-кошачьи, что вот это и есть в доме главное место. В пещере стало тепло и чисто, и впервые запахла она не сыростью и не гарью, а домом, печёным теплом, как пахло когда-то у тёти Глаши.

А у меня уже чесались руки. Раз есть печь, раз держит жар, значит, можно обжечь и горшки, и вот тогда заживём по-настоящему, с варевом, с похлёбкой, с горячим. И ещё одна дума сверлила, хозяйская. Лето не вечно. Тепло обманчиво, а зима в этих горах, чую, будет лютая. Печь топить, дом греть всю долгую зиму, это сколько ж дров надо. Гору дров. И готовить их пора уже теперь, загодя, по холодку. Вот в этом деле я толк знала. Дрова на зиму всякая деревенская баба умеет припасать, тут меня учить не надо.

Но это была уже забота завтрашнего дня. А в тот вечер я просто села к тёплой печи, посадила к себе обоих, мальчишку и кота, и долго грелась, глядя в огонь, что наконец-то горел в моём доме как надо.

С печью пришла в дом и охота к большому делу. Глины я натаскала с запасом, и теперь у меня свербело сладить посуду. До чего же мне её недоставало, и не сказать. Воду я носила во рту да в горстях, как зверь. Корешки да мясо пекла в золе, а сварить, потомить, сделать похлёбку, чтоб и сытно, и горячо, и хворого напоить отваром, не в чем. Горшок, простой глиняный горшок, был мне теперь желаннее всякого золота.

Гончарного круга я, понятно, не имела и сладить не умела, да и не к спеху. Лепят и без круга, руками, я это на тех роликах видала не раз. Размяла глину, отощённую песком, как печную, до гладкого, послушного теста. Скатала длинный жгут, колбаской, уложила кольцом, на него другой, виток на виток, и пошла наращивать стенки кверху, кольцо за кольцом, приглаживая, примазывая, чтоб срослись без шва. Снаружи и изнутри загладила мокрой ладонью, потом гладким камешком-голышом, как учил тот же гончар, чтоб стенка сделалась плотной и ровной.

Поначалу выходила срамота. То стенку поведёт набок, то она поедет, обвалится под собственной тяжестью, то слеплю толсто, как колоду, то тонко, и рвётся. Я не серчала, переделывала. Размяла да слепила наново, глина дело терпеливое, не дерево, всё простит. Ванька сидел рядом и тоже мял глину, лепил какие-то корявые катышки да зверушек, гордо мне совал, а я хвалила, как же иначе. К вечеру стояло у меня на просушку несколько горшков, пузатых, не больно ладных, да крепких на вид, две миски и плошка поменьше, Ваньке.

Сушить глину, я уже знала, надо с умом, не вдруг. Поставила я свою посуду в дальний угол, где попрохладней и нет сквозняка, в тень, чтоб сохла медленно, ровно, не трескаясь. И ждала. Несколько дней ждала, томилась, всё косилась в угол, как там мои горшочки. Подсыхали они, светлели, твердели. Бралась я за другое дело, а сама нет-нет да и пощупаю: не пора ли.

А как просохли до звона, настал черёд самого страшного, обжига. Тут я робела пуще всего. Знала: сырой горшок огня не любит, в нём прячется вода, и коли сунуть его в жар разом, вода вскипит, пар разорвёт стенку, и пиши пропало. Стало быть, грей исподволь. Я не совала их в самое пекло, а сперва выставила вкруг печи погреться, привыкнуть, потом ближе, потом обложила жаркими углями кругом, всё подкладывая, всё прибавляя огня, медленно, час за часом.

И всё ж не уберегла. Вдруг в огне грохнуло, будто кто выстрелил, я аж присела. Один горшок лопнул, разлетелся черепками. За ним, погодя, треснула с сухим щелчком одна из мисок, развалилась надвое. Видать, не досохли в нутре, либо я поспешила с жаром. Сердце упало. Гляжу, как трудов моих не стало, и хоть плачь.

Но не все. Остальные стояли в жару, краснели, накалялись и держались. Я грела их долго, дотемна, потом дала остыть так же неспешно, не выхватывая из жара на холод, чтоб не полопались напоследок.

Наутро я выгребла их из остывшей золы. Два горшка и плошка. Закопчённые, в краснину, звонкие. Постучала по боку ногтем, отозвалось чисто, как у настоящего. Налила в горшок воды из ручья. Держит. Не течёт, не сочится. Держит воду мой горшок, слепленный из берегового ила голыми руками.

В тот же вечер сварила я первую похлёбку. Налила в горшок воды, поставила на огонь, на каменья, бросила обмытых корневищ, дикой зелени, что нащипала, кинула мяса от давешней добычи. И