Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Что ты пошла вниз сама, — сказал он ровно. — Что тебе стало плохо на спуске и ты решила не ждать его. Что он забрал вещи и идет следом.

Она замерла. Он почувствовал, как под его руками напряглась здоровая нога.

— Я никуда не шла сама, — прошептала она. — Он ушел вверх. Один. И не вернулся. Я ждала его несколько часов, а потом стемнело, и я попыталась спуститься, и упала.

— Я знаю, — сказал Дато. — Теперь знаю.

Он закрепил край повязки и сел напротив, на низкую скамью у очага. И сказал ей то, что складывалось у него в голове весь этот вечер, мысль к мысли.

— Он вернулся в дом до темноты, один. Не звонил спасателям. Не просил меня выйти на поиски. Первое, что он спросил, — когда можно уехать. — Дато смотрел в огонь. — Я подал ему полотенце и заметил куртку. Ни одной царапины. Ни одной зацепки от куста, от камня. Ботинки в грязи только снизу, ровно, как бывает после обычной тропы. Человек, который несколько часов лазает по склонам в тумане, ищет жену, продирается через осыпь, — так не выглядит. Он выглядел, как человек, который спокойно спустился по натоптанной дороге.

Надя смотрела на него, не мигая.

— И палки, — сказал вдруг Дато, вспомнив. — У него в руках были обе треккинговые палки. Твои и его.

— Обе, — повторила она глухо. — У меня были свои.

— Обе, — кивнул он. — Человек не забирает палки жены, если верит, что она идёт где-то рядом или ждёт его внизу. Палки в горах — это ноги. Он забрал твои ноги и ушел. Тогда я это просто отметил. А потом сходил к старому Зурабу на мост, где он вечерами сидит со скотиной. Мимо того моста другой дороги вниз нет. Зураб весь вечер не видел ни одной женщины. Только одного мужчину. Спешащего.

В балагане стало очень тихо. Только огонь потрескивал да ветер бился в каменную стену снаружи.

— Он бросил меня, — сказала Надя. Не вопросом. Она произнесла это так, будто наконец положила на место последний камень в стене, которую складывала в голове весь этот вечер, лежа в овраге. — Он правда меня бросил.

Дато не стал утешать. Не стал говорить «может, ты не так поняла» или «наверняка всему есть объяснение». Он повидал слишком много таких мужей, чтобы врать этой женщине сейчас, у своего очага, когда ее губы только-только перестали быть синими.

— Отдыхай, — сказал он только. — Ты жива. Остальное — потом.

Она закрыла глаза. Он сидел рядом, подкидывал дрова и слушал, как выравнивается ее дыхание, и думал о том, что за весь тот ужин, два дня назад, этот человек ни разу толком не посмотрел на свою жену. Смотрел в карту. А Дато вот сейчас смотрел на нее, спящую в чужом шерстяном тряпье у чужого очага, и ловил себя на мысли, которой не имел никакого права: что не хочет отпускать ее обратно тому, кто так легко ее отпустил.

Рация ожила минут через десять, когда он в третий раз подошел к двери, пытаясь поймать окно связи, чтобы вызвать группу с носилками.

Сквозь треск помех прорвался голос напарника, снизу, из деревни:

— Дато… Дато, слышишь? Тут это… муж ее. Собрал обе сумки, вещи, все. Паспорт ее у него. Гиоргия дергает, машину требует до Кутаиси. Прямо сейчас рвется уезжать. Что делать?

Дато медленно опустил руку с рацией.

Надя открыла глаза. Она слышала. По ее лицу он видел, что слышала каждое слово.

— Он знает, что вы меня нашли? — спросила она тихо.

Дато поднес рацию обратно к губам, не отрывая от нее взгляда.

— Задержите его, — сказал он в эфир. — Под любым предлогом. Вина налейте, скажите, что дорога размыта, что угодно. Пусть не уезжает до моего спуска.

Он отпустил кнопку. Огонь бросал на каменные стены рыжие тени, за стеной выл ветер, а внизу, в теплой деревне, человек в сухой одежде торопился уехать, увозя ее имя, ее документы и свою гладкую историю про жену, которая ушла сама.

— Пока нет, — сказал Дато. — Но скоро узнает.