Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг
Он услышал, как она за спиной перестала дышать.
За эти месяцы она научилась многому. Она различала по небу, будет ли к обеду ясно, знала, где на тропе живой камень, и знала, зачем на леднике кошки. И она сто раз слышала от него самого, при туристах, что на седловину веревка не нужна и что это простой маршрут, на котором нужны только ноги, голова и нормальные ботинки.
— Зачем ты берешь веревку? — спросила она.
Он затянул стропу.
— Дато. — Она подошла и встала рядом, и голос у нее был совсем тихий. — На седловину не нужна веревка. Ты сам мне это говорил.
— В кулуаре лед, — сказал он. — За три дня натекло и прихватило. Там сейчас двадцать метров, где я по чистой совести человека без страховки не пущу.
— А вторая обвязка кому?
— Ему.
— А первая?
Он поднял на нее глаза и не ответил.
Она стояла и смотрела, как он застегивает клапан, продевает петлю и затягивает узел, и как эти большие сбитые руки делают все это спокойно и без единого лишнего движения. И где-то внутри, в самом стыдном своем углу, она поняла, что не хочет знать ответ, и что если он сейчас соврет, ей станет легче.
Он не соврал. Он просто ничего не сказал.
* * *Вечером пришла бебо.
Она поднялась во двор в темноте, одна, без палки, с узлом в полотенце, и Мура пошел ей навстречу и ткнулся мордой в подол. Она стояла в дверях и не заходила.
— На среду, — сказала она.
Дато взял узел. Внутри было тяжелое и теплое, хлеб и сыр в тряпице, и в боку узла что-то стеклянно стукнуло о что-то стеклянное.
Он не стал разворачивать. Он никогда не разворачивал. Двенадцать лет она собирала ему в горы, и в узле всегда было одно и то же: хлеб, сыр, соль в бумажке и фляжка, потому что наверху холодно, а человеку надо чем-то согреться и чем-то помянуть, если не повезет.
— Спасибо, бебо.
Она посмотрела мимо него, в комнату, туда, где у печки на полу лежала собранная веревка. Смотрела долго. Потом перевела глаза на него.
— Иди с богом, — сказала она по-свански. — И приведи всех обратно.
Он застегнул клапан рюкзака и поставил его к двери, ремнями от стены.
— Приведу, бебо.
Надя стояла у окна и смотрела на них двоих, и не поняла ни слова.
Глава 19
Он подъехал к мосту без пяти шесть, и Никита уже стоял там, у отбойника, с рюкзаком у ног.
Дато отметил это еще из машины. Человек приехал раньше проводника. Обычно бывает наоборот, и обычно турист выходит в шесть десять, застегиваясь на ходу, с недопитым кофе и вопросом, обязательно ли так рано.
Ботинки на нем были новые, но правильные, с жестким рантом, купленные, судя по всему, в Тбилиси и разношенные ровно настолько, чтобы не стереть ноги за первый час. Термос он взял. Куртка была хорошая, слоями, все как надо.
— Доброе утро, — сказал Никита и протянул руку.
Рука была теплая и сухая. Дато пожал ее и подумал, что человек совсем не нервничает, и это в любом случае паршивый знак.
Ингури внизу шла черная, с белыми жилами на камнях, и шум у нее в этот час стоял такой, что говорить приходилось громче. Над ущельем висел последний холод перед светом, и с той стороны, от Мазери, уже поднимался дым из двух труб.
— Палки, — сказал Дато и подал ему свои, телескопические, старые. — Настроим по росту наверху, когда согреетесь.
Первый час они шли молча, и это был честный час.
Тропа сначала идет вдоль воды, потом уходит вверх через ольховник, и там под ногами постоянно мокро, потому что склон сочится всю осень. Дато шел первым, ровно, не оборачиваясь, и слушал спиной, как дышит идущий сзади. Дышал он нормально. Не спортсмен, но и не мешок, шаг ставил осмысленно.
На выходе из ольховника открылось, и Никита остановился сам.
Слева, через все ущелье, стоял Ушба, и над ним в эту минуту как раз пошел первый свет: сначала розовым по восточной стенке, потом желтым, и снег стал зернистым и живым, а внизу все еще держалась ночь. Такой вид здесь открывается на минут семь, а потом гора становится обычной, белой и плоской.
— Господи, — сказал Никита тихо.
— Ушба. С этого места ее хорошо видно только до половины седьмого. Потом свет уйдет за плечо, и такой вид пропадет.
— Вы поэтому в шесть выходите.
— В том числе и поэтому.
Никита стоял и смотрел, не двигаясь, и Дато дал ему постоять.
— Безумно красивая, — сказал Никита.
— Красивая. У нас ее название переводят как гора, приносящая беду. — Дато поправил лямку. — Старики говорили, что на нее нельзя показывать пальцем. Альпинисты за нее до сих пор платят исправно, каждый второй год кто-нибудь остается.
— Веселое место.
— Обычное. — Он пошел вперед. — Просто здесь у всего есть имя, и имена тут дают не для красоты.
Никита стоял и смотрел, и в лице у него в эту минуту не было ничего фальшивого, и Дато это увидел и отметил тоже. Человек умел видеть прекрасное. Это ничего не отменяло, но это была правда.
Потом они пошли дальше, и Никита решил заговорить.
Говорил он хорошо и складно. Про то, как первый раз попал в горы в двадцать четыре, случайно, за компанию, на Эльбрус с юга, и как его тогда сняли с четырех тысяч с отеком, и как он вернулся через год и дошел. Про то, что в горах ему легче думается, потому что там нет