Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

— Внизу все время шум, — сказал он. — Люди, задачи, сообщения, много цифрового шума. А тут все лишнее с тебя сходит. Остается то, кем ты являешься на самом деле.

— Вот это правда, — сказал Дато.

Он шел впереди и не оборачивался. В кармане куртки у него лежала прошлогодняя карамелька, липкая, и он катал ее пальцами, чтобы чем-то занять руку.

К девяти они вышли на луга.

Здесь лето кончилось окончательно. Трава легла и стала рыжей, в ложбинах стояла вода со льдом по краю, и лед этот трещал под ботинком тонко, как стекло. Коровы ушли вниз две недели назад, но следы их остались, и черные пятна старых кострищ, и одна брошенная резиновая калоша.

Дато показал глазами наверх, на скальный пояс, и Никита долго не мог поймать, а потом поймал: три темные точки шли поперек стены там, где идти было невозможно, по вертикали, на голом камне.

— Туры, — сказал Дато. — Козлы горные, рога вот такие, назад. Это самцы, они выше держатся.

— Они по таким склонам ходят?

— Они там живут. — Дато достал термос, налил в крышку и подал ему первому. — В ноябре спустятся ниже. Тут раньше на них ходили с кремневками, у деда моего висит такая, ствол длиннее человека. Он говорил, что тура надо просить, а не стрелять. Попросил, поблагодарил, потом стреляй.

— Помогало?

— Ему помогало.

Никита засмеялся, и смех у него был легкий.

Они попили чаю. От земли пахло мокрым камнем и той горькой травой, которую бебо развешивает под потолком, а здесь она росла сама, кустами, серая и жесткая. Внизу под ними лежало все ущелье целиком, и в нем стояли башни, четыре села, и с этой высоты было видно, как они расставлены: не для красоты, а так, чтобы из каждой была видна следующая.

— А зачем их столько? — спросил Никита. — Я читал, что это раньше ставили как защиту от врагов, но их же тут в каждом дворе по одной.

— От врагов тоже. — Дато завинтил термос. — Но и от своих тоже. Кровная месть. Если у тебя в роду убили, ты идешь и берешь, и потом твоя семья сидит в башне, пока не помирят. Иногда год сидели. Еду поднимали по веревке.

— Дикость какая.

— Почему дикость. Все все считали, не то что сейчас. — Он закинул рюкзак. — Тут был порядок: сколько стоит рука, сколько глаз, сколько мужчина. Сходились старики, садились и договаривались, и род платил роду, и на этом кончалось. Это не дикость, это чтобы не вырезали всех подряд.

— А сейчас как?

— Сейчас полиция. — Дато пошел вверх. — Но считать никто не разучился.

Седловина открылась в двенадцатом часу.

Он не собирался ничего чувствовать. Он ходил сюда десятки раз, до нее и после нее, и знал здесь каждый камень, и место, где она сидела, было для него просто местом, где кончается тропа и начинается плоскость перед взлетом.

И все равно у него сбилось дыхание, когда они вышли.

Здесь было пусто и очень тихо, как бывает только в ясный день на высоте, когда ветер по какой-то причине встал. Снег лежал пятнами, старый, зернистый, и между пятнами торчал черный сланец. Слева обрывался кулуар. Внизу, метрах в двухстах, шло облако, ровное, как вата, и из него не торчало ничего.

Двадцать девятого июня здесь стоял туман, в котором не было видно собственных рук. Он тогда шел вверх четыре часа с фонарем и звал, и слышал только воду, и почти уже развернулся, потому что в такой туман по осыпи ходить нельзя, а он ходил.

Никита прошел вперед и остановился.

— Здесь, — сказал он утвердительно.

— Здесь.

Он снял рюкзак, поставил его на камень и долго стоял, глядя вниз, в облако. Плечи у него опустились. Он расстегнул воротник, потом застегнул обратно.

— Я вам скажу, — проговорил он наконец, не оборачиваясь. — Я эти месяцы прокручиваю двадцать минут. Каждый день, по кругу. Я ушел за связью. Она осталась вот тут, в куртке, с термосом. Я сказал: двадцать минут.

Дато молчал.

— А вернулся через сорок. Не через двадцать, через сорок, потому что на скальном выходе ловило с одной точки и надо было ждать, пока прогрузится. — Он повернулся, и лицо у него было усталое и открытое. — И вот эти лишние двадцать минут я себе не прощу.

Он говорил правду, и это была самая грязная ложь, которую Дато слышал в своей жизни. Все было так. Он ушел, он вернулся, он не прощает себе двадцать минут. Просто в этой истории у нее не подворачивалась нога, и она не просила его не уходить, и он не смотрел на нее тем последним взглядом, в котором все уже было решено.

— Вы поймите, я же ее не бросал, — сказал Никита. — Я пошел за помощью. В той ситуации это было единственное правильное решение. Любой бы так сделал.

— Многие бы так сделали, — сказал Дато.

— Вот. Вы профессионал, вы знаете. — Он даже слегка оживился. — Я потом сто раз считал: если бы я потащил ее вниз в тумане на подвернутой ноге, мы бы оба легли на осыпи. Я поступил разумно. Мне все говорят: не вини себя. А я виню, потому что я живой, а она нет.

Он сглотнул, и это тоже было по-настоящему.

Дато стоял в трех шагах и думал очень спокойную мысль: этот человек себя не выгораживает, он действительно так помнит. Он уже все внутри пересобрал, аккуратно, и живет в этой версии, и она у него теплая и без сквозняков, и он в ней хороший. И если оставить его там, он доживет до старости и умрет с чистой совестью.

Ветер тронулся снизу, потянул поземку,