Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Глава 20

Дато собирался в темноте, и я собиралась вместе с ним.

Печку я растопила еще затемно, поставила чайник и стояла у него за спиной, пока он шнуровал ботинок, поставив ногу на порожек. Второй день он двигался так, будто тело взял напрокат: медленно поворачивался, медленно поднимал руку. Разбитая губа за ночь стянулась темной коркой, и когда он говорил, корка трескалась и выступала капелька крови.

— Дай-ка сюда, — сказала я, села перед ним на корточки и забрала шнурок.

Он не спорил. Только положил ладонь мне на затылок и держал так, пока я затягивала и обматывала вокруг щиколотки, и от этой ладони у меня по спине шло тепло вниз, до самых лопаток.

Позавчера он вернулся с горы в двенадцатом часу, мокрый насквозь, сел вот на эту самую лавку и рассказал мне все. От моста и до края, не пропустив ничего и не смягчая ничего. Как тот ударил кружкой и как кипяток пошел по руке. Как он держал его за горло, почувствовал ладонью чужое сердце и разжал пальцы. Как они вылетели в дверь на мокрый сланец, и как он уперся ногой в выступ и оттолкнул от себя.

И как потом лежал на животе, свесив голову за край, и смотрел вниз, и внизу не было никого.

Я тогда принесла таз с водой, села рядом и два часа обрабатывала ему шею и предплечье, обожженные кипятком.

— Куда ты сначала? — спросила я.

— В Мазери, к Зурабу. Потом в Местию.

— К Ираклию.

— К нему.

Я затянула узел и подняла голову. Он смотрел на меня сверху, и в сенях было так темно, что видно было только блеск его глаз.

— Ты едешь узнавать, нашли его или нет.

— Да.

— Второй день едешь узнавать.

— Пока не узнаю, буду ездить.

Он снял руку с моего затылка и потянулся за курткой на гвозде, и я встала вместе с ним, слишком близко, потому что в сенях больше некуда.

— Под тем сбросом снега нет, — сказал он. — Голый сланец, вода и камень. Я спускался туда по кулуару два часа и светил под каждую плиту. Там ни рюкзака, ни палки, ни пятна.

— Значит, он живой.

— Я не знаю. — Он застегнулся до горла. — Поэтому и еду. Зураб мне за пять минут скажет, приходило по району что-нибудь или нет. Если человек с горы вышел сам, он где-то вышел. Его кто-то видел, кто-то вез, кто-то дал телефон. Здесь нельзя пройти сорок километров и не оставить следа.

— Возьми меня, я посижу тихо в машине.

Он посмотрел на меня так, как будто я сказала совершенную глупость.

— В Местии тебя знает в лицо половина улицы. Тебя там два месяца искали по фотографии на каждом столбе. Ты выйдешь на заправке, и к вечеру об этом будут говорить в Хаиши.

Он был прав, и я это знала еще до того, как открыла рот, и все равно меня это разозлило так, что зазвенело в ушах.

— Ты мне так и не сказал, что тебе прислал Ираклий про Лену.

— Я сказал все, что знаю точно.

— Вот. — Я взялась за отвороты его куртки обеими руками. — Ты никогда мне не врешь. Ты просто обводишь провал на тропе и ведешь меня в обход, чтобы я не смотрела вниз.

Он взял мое лицо в ладони. Они были горячие после кипятка, и кожа на костяшках содрана, и от этого прикосновение вышло шершавым, как наждак.

— Три дня, — сказал он. — Ты держалась четыре месяца. Осталось меньше, чем ты уже прошла.

— Мне не страшно.

— Я вижу, что не страшно. Мне страшно.

Это он сказал впервые, не понижая голоса, и лучше бы не говорил. Он наклонился и поцеловал меня в висок своими разитыми губами.

Я стояла в сенях, пока не хлопнула калитка, пока не завелась и не удалилась вниз машина, и звук ее долго тащился по ущелью, отскакивая от стен, а потом пропал. Мура заскулил и ткнулся мне мордой под колено. Я наклонилась, взяла его за уши обеими руками и стояла так, согнувшись, в холодных сенях.

Бебо встала в семь и сразу пошла к очагу, и день покатился так, как он катился здесь всегда.

Я чистила картошку у окна и смотрела на дорогу. Потом мыла зелень, потом резала лук, потом раскатывала тесто на доске, которую она ставила мне на колени, потому что стол был занят. Командовала она пальцами: покажет два пальца, значит два раза перевернуть, махнет ладонью вниз, значит убавить огонь. Слов между нами уходило штук пять на весь день, и как-то этого хватало.

К одиннадцати на плите стояли кастрюля фасоли, сковорода картошки со шкварками, миска с зеленью в мокрой тряпке, и в духовке доходило что-то плоское и круглое, от запаха которого текли слюнки. Я вытирала руки о фартук и думала, что весной не знала, как выглядит живая курица, а сейчас умею ее ощипать за девять минут.

Тамрико обещала вернуться в полудню, но не пришла в двенадцать. Не пришла и