Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг
Я сидела наверху, у самого края окна, отодвинув занавеску на палец.
Версия сложилась сама, и не Дато ее произнес. Ее произнес Гиорги, для всех, громко, разводя руками, еще до того, как врач разогнулся над телом.
— Дареджан хоронили, вся деревня внизу, тут никого. Человек приехал чужой, попал в пустой дом. Сколько он выпил? Четыре? Ай-ай-ай. У нас чача не ваша водка. Вышел на воздух, а на воздухе минус два. Сердце и все.
— Сердце, — сказал врач, стягивая перчатку. — Возраст сорок? Сорок два. Не первый такой в этом году.
Зураб ходил по двору с фонарем, светил на гравий, на рюкзак, на опрокинутое ведро в сенях, и лицо у него было усталое и совершенно домашнее. Он был у Дато на юбилее бебо, я его помнила по голосу.
Потом он опустил фонарь и подержал луч на лице лежащего.
— Дато.
Дато подошел.
Луч стоял неподвижно. Бровь у Никиты была рассечена и запеклась, скула распухла и ушла в синий, правая рука была перебинтована выше кисти чужим бинтом, и все это было позавчерашнее, все это было со сланца, и это видел любой человек с фонарем.
— Это откуда?
Во дворе стало тише. Я вжалась лбом в холодное стекло, и стекло запотело, и я протерла его пальцем.
— Он вчера вниз ехал и съехал с дороги на серпантине, — сказал Дато. — Машина у второго моста стоит, посмотри сам. Он пешком дошел, уже с поврежденной рукой.
— Это тебе так сказал?
— Он всем так сказал. Он и Тамрико так сказал, и Циале, когда воду просил.
Зураб еще подержал луч на разбитом лице. Потом опустил фонарь и посмотрел на Дато, и смотрел долго, дольше, чем смотрят на соседа.
— Гиорги говорит, вы с ним позавчера в горы ходили.
— Ходили.
— И как?
— Никак, — сказал Дато. — Дошли до балагана и вернулись.
Он сказал это ровно и не отвел глаз, и я, стоя за стеклом в холодном летнем доме, в темноте, поняла, что вижу, как он снова из-за меня врет полиции. И что в двадцати метрах от него стоят пятнадцать человек из восьми домов, и в каждом из этих домов позавчера вечером обсуждали, что Дато Геловани водил наверх мужа той русской и вернулся один и с разбитыми костяшками.
Зураб кивнул, достал блокнот и стал писать, положив его на колено.
И в эту секунду в кармане у покойника зазвонил телефон. Он звонил долго и громко, и во дворе никто не двинулся. Зураб посмотрел на Дато, потом натянул перчатку обратно, наклонился и вынул телефон двумя пальцами.
Экран горел на весь двор, и я видела его с двадцати метров, потому что мне не нужно было читать буквы. Я знала, что там написано.
— Лена, — прочитал Зураб. — Кто эта Лена?
Глава 23
Зураб держал телефон двумя пальцами, на отлете, и экран горел у него в перчатке. Он не спешил. Он дал ему дозвонить до конца, потом повернул к Дато.
— Так кто эта Лена?
— Не знаю, — сказал Дато.
Во дворе стояло человек пятнадцать, и все пятнадцать смотрели теперь не на тело, а на телефон. Кто-то за поленницей кашлянул в кулак. Гиорги переступил с ноги на ногу, и гравий под ним хрустнул слишком громко.
— Женщина с ним была, — сказал Гиорги. — Он у второго моста меня спрашивал, сколько до верхней деревни, и сказал, что коллега внизу подождет. В Зугдиди подождет. Я так понял, в Зугдиди.
— Коллега, — повторил Зураб без выражения и записал что-то в блокнот, положив его на колено.
Телефон зазвонил опять, сразу, будто там, внизу, женщина не отнимала палец от кнопки. Зураб посмотрел на экран, потом на врача, потом на Дато, и в этой паузе я, стоя за холодным стеклом в летнем доме, успела понять, что сейчас будет, и ничего не могла сделать.
Он нажал зеленую.
— Алло.
Он молчал долго. Я видела его сверху, сбоку, в свете фар: как он слушает, наклонив голову, и как у него медленно опускается плечо с фонарем.
— Это полиция Местии, — сказал он по-русски, тяжело, с трудом ставя слова. — Он умер. Сегодня вечером. Да. Умер.
Дальше в трубке говорили долго. Зураб пару раз попытался вставить и не смог. Потом сказал: "Не по телефону", и еще: "Приезжайте утром, отделение в Местии", и отнял аппарат от уха, посмотрел на него, будто тот его укусил, и сунул в пакет.
— Юрист, — сказал он в пространство. — Она сказала, что она юрист.
Тамрико стояла на крыльце, скрестив руки, и на лице у нее не двинулось ничего. Только пальцы у нее вцепились в собственный локоть так, что побелели, и я это видела с двадцати метров.
Тело увозить в ту ночь не стали. Врач сказал, что дорогу у поворота размыло и что везти в темноте по такому серпантину он не подпишется, а к утру подморозит и дорога затвердеет. Никиту накрыли брезентом от машины Гиорги и оставили лежать там, где он лежал, у навеса, между поленницей и опрокинутым ведром. Двое мужчин из нижних домов остались во дворе, потому что мертвого нельзя оставлять одного, и всю ночь у них горел фонарь и тлели сигареты, и было слышно, как они изредка переговариваются вполголоса, ровно, о дровах и о дороге.
Я сидела на кровати в летнем доме, в куртке, в шапке, накрывшись сверху одеялом, и меня трясло уже не от страха, а просто от холода, потому что в этой комнате с сентября не топили и стены отдавали ночь. Внизу, во дворе, лежал человек, которому я верила восемь лет своей жизни. Я прислушивалась к