Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Мы просидели так час. Она перебирала фасоль и что-то говорила мне по-свански, длинно, спокойно, не глядя на меня, и я не понимала ни слова, и она это знала. Иногда она замолкала, поднимала голову и слушала дорогу, и я тоже слушала дорогу. Потом она снова начинала.

В четверть седьмого я не выдержала и позвонила Тамрико.

Гудки шли долго, до конца, и оборвались. Я набрала снова. То же самое. И тут я вспомнила, как она бросает телефон в сумку, а сумку на заднее сиденье, дурацкая привычка.

Дато был вне зоны. Я набрала четыре раза, с интервалом, и четыре раза механический женский голос сказал мне что-то по-грузински, и я даже начала различать в этом слова.

В восемь во двор вошла Циала. Я стояла в темных сенях у бебо и видела ее через стекло: она пришла с фонарем, постучала к бебо, вошла, и они заговорили. Циала говорила громко, как говорят со старухами и с глухими, и я разбирала только имена: Зураб, Дато, Ветрова.

Бебо что-то спросила. Циала ответила длинно и на середине провела ребром ладони по своему лицу, сверху вниз, от брови к скуле.

Циала ушла. Бебо посидела, потом встала, подошла к окну и постояла, глядя на дорогу, туда, где по камням шла черная вода. Я стояла у нее за спиной, и мы обе слушали, не идет ли машина.

Машин не появлялось.

К девяти я начала думать о том, о чем думать совершенно не хотелось. Он поднимался с Никитой наверх, вдвоем, и никто их там не видел. Он спустился один. У покойного разбито лицо. У покойного есть женщина внизу, юрист, с какой-то папкой, с копией в Тбилиси, у которой сохранены все сообщения. И есть сообщение, в котором написано, что жена жива.

А жены нет. Жены нигде нет. Ее не нашли в июле, не нашли осенью, не находят сейчас, и объяснить, куда она делась, может только один человек, и этот человек сидит сейчас внизу и пишет объяснение.

Я знала, что я сделаю, примерно с половины девятого. Мне просто нужно было полтора часа, чтобы перестать врать себе, что есть другой вариант.

Другого не было. Я могла просидеть на этой горе до весны, до открытия перевала, до марта, и дождаться, что его увезут в Тбилиси, и мне об этом расскажет Тамрико на кухне, в двух словах, потому что больше она не сможет. Или я могла спуститься и отдать все, что у меня есть.

У меня было немного. Страховой полис, восемь листов доверенности, где стоит его имя, и симка, которой я не пользовалась. И я сама, живая, в качестве главного доказательства, которое перечеркивает разом и его версию, и мою.

Я поднялась в летний дом и включила свет, потому что мне было уже все равно.

Полис лежал в подкладке рюкзака, за распоротым и снова зашитым швом, и я разорвала нитку ногтями, потому что искать ножницы было некогда. Бумага была мятая, теплая от того, что все эти месяцы пролежала прижатая к моим вещам. Доверенность я хранила отдельно, в пакете, между дном и картонкой. Восемь листов с круглой печатью и моей подписью, которую я не ставила. Похожей настолько, что с первого взгляда я сама бы поверила.

Симку я вытащила из шва шапки, куда сама же ее и зашила в первую неделю, когда еще боялась всего подряд.

Все это уместилось в один внутренний карман.

Куртка Тамрико висела на гвозде в сенях, серая, старая, теплая, в ней ходили за дровами. Я сняла ее и надела и застегнула, и постояла, и поняла, что так нельзя.

Я иду туда не под прикрытием. Я иду туда, чтобы меня узнали. Я иду в отделение полиции в горах, где несколько месяцев лежит заявление о пропаже женщины, и мне надо, чтобы человек за стеклом посмотрел на меня один раз и понял, кого он видит, раньше, чем я договорю.

Моя куртка висела на том же гвозде, глубже, за дровяной корзиной, куда ее задвинули, чтобы не мозолила глаза. Ярко-красная, флисовая, купленная в московском магазине у продавца, который обещал мне, что я выживу в ней на Северном полюсе. В ней я шла на седловину. В ней меня искали с вертолета. Она была вещью, по которой меня могли бы найти, и не нашли, потому что она все это время висела в чужих сенях в двадцати километрах ниже.

Я сняла серую, повесила обратно на гвоздь и надела красную.

Бебо тем временем стояла в дверях кухни и смотрела на меня.

Она вышла на свет, и я приготовилась к чему угодно, к тому, что она станет ругаться или вцепится мне в рукав, к тому, что она пойдет звонить Тамрико. Она не сделала ничего. Она подошла, взяла меня за отвороты куртки обеими руками, сухими и очень горячими, и застегнула мне верхний крючок под горло, который я оставила расстегнутым.

Потом она сдернула с собственной головы черный платок и повязала мне, туго, под подбородком, как повязывают своим.

Потом отступила и сказала что-то по-свански, три или четыре слова, и в них не было ни вопроса, ни просьбы.

— Я не понимаю, — сказала я.

Она кивнула, будто именно этого и ждала. Сходила к столу, отломила хлеб, завернула в полотенце и сунула мне в карман. Она не стала меня останавливать. Тогда я решила, что она просто не поняла, куда я иду.

Дорога начиналась сразу за воротами и уходила вниз, я не ходила по ней уже давно.

Я шла и ждала, что сейчас кто-то откроет ставню и крикнет, и вся деревня выйдет смотреть на женщину в красном, которую тут все считают мертвой и половина знает живой. Никто не открыл. Собаки залаяли по цепочке, от двора ко двору, и лай ушел вниз впереди меня, оповещая ущелье лучше любого телефона.

Внизу, у третьего дома, хлопнула дверь.

Гиорги вышел на дорогу в накинутой на плечи куртке, встал посреди колеи и молча на