Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Он вернулся к дому, и я услышала, как он с кем-то заговорил в дверях, коротко и резко, и как женский голос ответил ему еще резче, и как он это оборвал одним словом. Потом завелась машина.

Он подъехал, наклонился и открыл мне пассажирскую дверь изнутри.

— Садись.

Внутри пахло бензином, сеном и сигаретами, стекло изнутри было в разводах, и на торпеде лежала иконка святого Георгия, приклеенная на двусторонний скотч и потерявшая одну сторону. Он развернулся в три приема на пятачке у поворота и поехал вниз.

Серпантин пошел вниз петлями, и фары выхватывали то склон с мокрыми камнями, то пустоту справа, то белые столбики, половину которых снесло еще летом. У размытого поворота он сбросил до первой и провел машину по самой кромке, и я слышала, как из-под колеса вниз посыпалось. Внизу шумела река, черная и невидимая, и от ее шума закладывало уши.

На двадцатой минуте он полез в карман, вытащил сигареты, посмотрел на меня и убрал обратно.

Мы проехали второй мост. Свет фар лег на белый внедорожник, стоявший на площадке у закрытой летом кафешки, с потушенными огнями. Гиорги не сбавил и не прибавил. Просто на секунду сжал пальцы на руле.

Местия появилась сразу, как всегда, из-за поворота, вся целиком: желтые огни, башни, подсвеченные снизу так, что они казались выше, чем днем, вывески гостиниц, где половина букв не горела, и над всем этим уже висела гирлянда поперек улицы, натянутая к праздникам, красно-зеленая, мигающая не в такт.

Отделение полиции стояло на выезде, и оно было стеклянное.

Я забыла об этом, а тут вспомнила и чуть не засмеялась вслух. Их построили такими по всей стране, специально, чтобы любой прохожий видел насквозь, что происходит внутри. Прозрачная коробка, залитая белым светом, в темноте она горела как аквариум, и внутри было видно все: стойку, флаг, стулья вдоль стены, дежурного за компьютером.

Гиорги остановился напротив и заглушил мотор. Мы посидели так секунд десять.

— Иди, — сказал он.

Я взялась за ручку.

— Гиорги.

Он смотрел прямо перед собой, на стекло, за которым сидел человек в форме.

— Скажи им все как есть, — сказал он.

Я вышла. Здесь было теплее на несколько градусов, меня уже не трясло и я почти не боялась. Дверь была тяжелая, с доводчиком, и открылась не сразу.

Дежурный поднял голову. Молодой, лет двадцати пяти, в синей форме, рядом с ним стояла кружка с горячим кофе. За его спиной, в глубине, был коридор и три двери, и из-под последней шла полоса света.

Я сняла с головы черный платок бебо, чтобы он видел мое лицо целиком.

— Я Надежда Соколова, — сказала я. — Я жива. Мой муж оставил меня на седловине над Мазери двадцать девятого июня.

Дежурный не потянулся к телефону и не сделал вообще ничего. Он смотрел на меня секунды три, и на лице у него не было ни удивления, ни узнавания, вообще ничего, кроме легкой досады человека, у которого остывает кофе.

Он попросил меня подождать, потом нехотя поднялся, поправил форму и пошел в глубину коридора, не оглядываясь. Дверь в конце коридора он открыл ровно настолько, чтобы протиснуться.

И оттуда, из полосы света, на всю дежурную часть, я услышала, как смеется Дато.