Играя в счастье - Марта Киз

Вот чего не хватает моему уютному уголку дома. Там всё почти идеально, но если бы рядом был кто-то, к кому можно прижаться вот так — это был бы просто рай.

Я хочу этот рай.

Может, когда-нибудь получу. А пока довольствуюсь подделкой. Даже в игре чувствуешь, будто на своём месте.

Когда семья уезжает в Париж, Коул ёрзает рядом. Потом снова — когда Кевин спускается в пустой дом. Наверное, я затекла на его руке.

Я поднимаю взгляд, чтобы спросить, но слова застревают, заметив блеск в его глазах. Наклоняюсь, чтобы убедиться, не показалось ли.

Он быстро смотрит на меня и откашливается.

— Хочешь попкорн? Кажется, я видел пакет в одном из пакетов.

— Эм… да, — говорю я, сдвигаясь, чтобы дать ему выйти. — Помочь?

— Я сам. — Он подмигивает. И я почти верю, что всё мне почудилось. У Коула Брэдли глаза сияют от озорства, не от слёз.

Я наблюдаю, как он уходит на кухню, и по телу пробегает дрожь — не хватает его тепла рядом. Уже скучаю.

Он возвращается с четырьмя мисками попкорна, раздаёт всем парам и снова садится ко мне.

— Что я пропустил? — спрашивает, обнимая и притягивая к себе.

И ничего фальшивого в том, как мне это нравится, нет.

— Мокрые бандиты разведку ведут, а Кевин закупается.

Он подносит кусочек попкорна к моим губам.

— Неправильный ответ. Я скучал по тебе.

Я выдыхаю нарочито смеясь и оглядываю друзей. Никто не смотрит — все с головой в мисках, глаза прикованы к экрану.

— Ты прям одержим мной, — говорю я.

— Ещё бы, — отвечает он и целует меня в висок.

Это, пожалуй, самое сбивающее с толку, что он сделал за весь вечер.

Это просто игра, Риз.

Но я снова теряюсь, когда, где-то на середине фильма, Коул берет меня за руку.

Под пледом.

Я как раз пытаюсь решить, что с этим делать, как он вытаскивает наши руки наружу — на виду у всех.

Вот о чём говорила Лейни: перестань всё анализировать.

На середине фильма Ханна приносит коробку мятных печений, и все оживают, потянувшись за сладким.

А когда история подходит к финалу, на меня накатывает странная грусть. День, которого я так боялась, оказался весёлым. По-настоящему весёлым.

Я даже ловлю себя на мысли, не стоит ли попросить у Коула пересмотреть мой отказ остаться на ночь.

Боковым зрением бросаю на него взгляд — понять, насколько серьёзен он был, предлагая остаться. Или это просто жест вежливости.

Его глаза блестят, и дыхание перехватывает. Это не тот привычный лукавый блеск.

— Всё в порядке? — шепчу я.

Он моргает и откашливается.

— Что? Да, конечно. Просто грущу, что мятная корка закончилась. — И подмигивает.

Я смеюсь, но уверена — на этот раз не показалось.

Может, Коул плачет на фильмах? Если его трогают даже рекламы стирального порошка, то «Один дома» для него, наверное, как слезоточивый газ.

Прежде чем я успеваю осознать, фильм кончается, загорается свет — пора уходить.

— Вы же не всерьёз собираетесь уезжать? — тянет Ханна, зевая.

— Серьёзно, — подтверждаю я. — Так что никаких развлечений без нас, ясно?

Тайлер отдает честь.

— Было приятно познакомиться, Коул. Если бы у меня была печать одобрения, я бы шлёпнул её тебе на лоб.

— Осторожно, — вставляет Ханна.

— Но с чувством, — добавляет Тайлер. — Надеюсь, увидимся в следующем году. Не облажайся.

Ханна бьет мужа по руке.

— Постараюсь, — улыбается Коул, — но если меня не будет, значит, Риз выставила меня за дверь.

— Ага, конечно, — фыркаю я.

Мы надеваем куртки, все провожают нас к двери, Тайлер открывает её.

Врывается ледяной порыв, обжигая лёгкие. В доме было так тепло и уютно, что я совсем забыла, что мы в горах.

Мы с Коулом выходим на крыльцо, я вздрагиваю, машу на прощание. Дверь захлопывается, я застегиваю куртку, но каждый вдох будто превращает лёгкие в куски льда.

— Раньше было теплее, — говорю, зуб на зуб не попадает.

Оглядываюсь на дом: сосульки, что при нашем приезде таяли, теперь вытянулись длинными ледяными кинжалами.

И вдруг я оказываюсь на спине — от удара болит локоть и копчик.

— Ты в порядке? — спрашивает Коул. Он тоже лежит, морщится, опираясь на локоть.

— Да, вроде, — выдыхаю.

— Лед скользкий, — бурчит он, поднимаясь и помогая мне.

— Ещё какой, — соглашаюсь, потирая локоть.

Мы идём медленнее и осторожнее к машине. Снег, что почти растаял днём, превратился в чёрный лёд, и лишь чудом — и вцепившись друг в друга — мы добираемся до машины, не упав снова.

Мы обеими руками хватаемся за ледяной кузов, переводим дух, будто только что марафон пробежали.

Смотрим друг на друга: вроде дошли живыми, но мысль у обоих одна — как теперь ехать по этой ледяной ловушке?

— Быстрый вопрос, — произносит Коул с притворным спокойствием. — По шкале от одного до десяти, насколько ты готова умереть сегодня?

Я опускаю голову и смеюсь, выдыхая облачко пара в морозный воздух. Закрываю глаза, потом снова смотрю на него.

— Всё плохо, да?

— Эм… — уголки его губ опускаются. — Не совсем. — Он берётся за боковое зеркало, вытягивает ногу и проводит ею по покрытой льдом дороге. Нога скользит, как у Золушки с Принцем на балу — без усилий. — Ну ладно, немного плохо. Если трасса такая же, можно смело забыть про руль и тормоза.

— Звучит даже немного захватывающе, не находишь?

— Абсолютно. Сколько людей вообще могут выбрать, как им умереть?

— И сколько из них за минуту до этого выиграли грандиозный конкурс пряничных домиков?

Он указывает на меня.

— Отличный аргумент.

Мы встречаемся взглядами.

Он хмурится, глаза светятся виноватым блеском.

— Ненавижу это говорить, Риз Писес, но мы остаёмся на ночь. — Произносит, будто сообщает, что Санта не существует.

— Знаю.

Это единственный разумный выход. И, честно говоря, я расстроена куда меньше, чем следовало бы.

Риз

— Коул, — говорю я, стуча зубами. — Сегодня ты и так сделал слишком много после всей этой истории с Бри, а теперь…

Он улыбается.

— И теперь ты вечно мне обязана. Но мы всё ещё укладываемся в мою политику двух свиданий.

— Я бы никогда не посмела её нарушить.

— Штрафы там астрономические.

Я смотрю на дом и выдыхаю, как могу, с неработающими лёгкими. Готова ли я вернуться внутрь? Провести ещё время рядом с Меган и Брейди? Если уедем утром, половина всех будут спать, но всё равно… не по плану.

— Разумеется, — вздрагиваю от холода, — всё зависит от того, доберёмся ли мы до крыльца и