Без права на отказ авторитету - Ася Любич
— Она только на сцене меня заменила или еще где-то?
— Не дури. Тебе и тут репертуара хватит. Плюс нужно находиться под присмотром врачей.
— Если ты с ней спишь…
— У тебя на фоне гриппа совсем крыша поехала. Я не мог поставить на паузу успешный спектакль из-за твоей болезни! Так что иди работай и не выноси мне мозг!
Он почти отталкивает меня, а я запираюсь в своей гримерной, чувствуя, как меня изнутри ломает, словно от холода.
Ничего не приносит радости. Ничего больше не хочется. Я так надеялась на смену обстановки, на гастроли, но вместо этого сижу тут и слушаю стук собственного сердца. И думаю о том, почему талантливые люди не выдерживали и принимали смерть. Ведь это так просто. Отказаться от сложностей в жизни, от проблем, от жизни, которая несёт лишь боль.
Мою тревогу прерывает звонок, на который я отвечаю очень нехотя.
— Алла Леонидовна? Это Сукомский.
— Да, Сергей Васильевич? Анализы пришли? Я здорова?
— Более чем, Аллочка. Вы беременны. У вас будет ребёнок.
Глава 19
Первые секунды мне кажется, что я оглохла, настолько громкой кажется мне эта новость. Она так и звенит в ушах, не давая мне возможности двигаться. Шевелиться. Даже дышать.
— Это шутка?
— Ну какие шутки, Алла Леонидовна. Но я бы хотел еще провести УЗИ для уточнения места плодного яйца.
— Не понимаю.
— Вам и не надо. Приезжайте как можно скорее, я буду вас ждать.
— Спасибо, — говорю, еле выговаривая последний звук, и опускаю руку с телефоном. Ребенок… Мы не раз и не два говорили с Глебом о детях, но всегда откладывали на потом… А теперь мы можем все вернуть. Создать настоящую семью…. А если это не его…
Встряхиваю волосами, отрицая сам факт этой мысли. Мы с Глебом ведем регулярную половую жизнь. Глеб! Он же сейчас уедет, а такие новости лучше говорить не по телефону.
Я тут же срываюсь с места, надеваю куртку, бегу на улицу и ловлю такси.
— Ой, а я ведь вас знаю, — улыбается таксист. — Моя жена таскает меня на ваши спектакли.
— Спасибо. А можно побыстрее? Поезд вот-вот уедет.
Таксист прибавляет газу, а я жмурюсь, представляя улыбку на лице Глеба. Первая за столько времени. Мы снова будем семьёй. Все будет по-прежнему. Что бы ни произошло, мы переживем это. Вместе. Как он когда-то и говорил. А этот Бауэр поймет, что ничего у него не получится. И обязательно оставит нас в покое. Даже он не такой ублюдок, чтобы трогать женщину с ребенком.
Таксисту удаётся пробиться сквозь пробки, и мы приезжаем за несколько минут до отправления поезда. Я со всех ног бегу по вокзалу, быстро смотря номер платформы. За пару минут до отправления я наконец выбегаю к поезду, где еще стоят провожающие и пассажиры.
Пробираюсь сквозь толпу и наконец вижу Глеба. Его улыбка сходит на нет, когда выкрикиваю его имя. Почти врезаюсь в него.
— Глеб! Еле успела.
— Ну зачем, Аль, я бы позвонил.
— Добрый день, Аль, — слышу голоса коллег, но тащу Глеба в сторону.
— Мне нужно сказать тебе нечто очень важное.
— Я приеду, и мы поговорим, — он заглядывает мне за плечо, машет труппе артистов. Я хватаю его за лицо, заставляю посмотреть на себя.
— Нет, нужно сейчас. Я хочу, чтобы ты первый узнал, чтобы ты знал….
— О чем? — раздражённо отталкивает Глеб мои руки. Но я всё ещё верю, верю, что моя новость все изменит. Все.
— Я беременна.
Эта новость должна взбодрить наши с мужем отношения, напомнить, что когда-то мы хотели семью. Только вот Глеб даже в лице не меняется. Словно замер. — Слышишь? Я беременна. У нас будет ребенок, Глеб…
— Слышу, не глухой. А чей это ребенок?
Ощущение такое, что он меня ударил. Буквально с ноги толкнул в грудь, облил из лужи. Я так надеялась на радость, на счастье, на возвращение того Глеба, в которого я когда-то влюбилась. Ради которого рванула в столицу.
— Как ты… — у меня слов не хватает. Дыхания. И поезд издает гудок, оглушая реальностью. — Как у тебя язык повернулся такое сказать? Даже подумать.
— Быстро же ты забыла, как провела целую ночь с самым влиятельным человеком в городе. Как стонала под ним несколько часов.
У меня кислорода всё меньше.
Перрон вдруг становится очень громким. Объявление по громкой связи, неразборчивое, металлическое. Чей-то чемодан грохочет колёсиками по плитке. Проводница кричит «Заканчиваем посадку!». Где-то смеётся Ульяна, звонко, беззаботно. И сквозь весь этот шум я слышу только, как стучит кровь в висках. Глухо, тяжело, как молоток по дереву.
Целая ночь. Он считал часы.
— Ты сам меня заставил! — выдыхаю я, и голос срывается на крик. Кто-то из провожающих оборачивается. Мне всё равно. — Ты сказал, что это единственный способ сохранить наш театр! Ты на коленях стоял! А теперь…
— Избавься от ребёнка, если планируешь сохранить наш брак.
Он говорит это спокойно. Даже не понижает голос. Просто сообщает. Так говорят «купи хлеба» или «я задержусь на работе».
Избавься.
Я смотрю на его губы, которые только что произнесли это слово, и не могу поверить, что это те же губы. Которые целовали меня на сцене молодёжного центра, когда я, восемнадцатилетняя, играла Каренину. Которые шептали «моя королева». Которые три месяца назад, в гримёрке, на полу, обещали: «Мы сможем создать семью, завести ребёнка. Ты же хотела?»
Я хотела.
Рука сама ложится на живот. Там ещё ничего нет. Ни округлости, ни движения. Только рисовое зёрнышко, которое я даже не успела увидеть на экране. Но ладонь прижимается так, будто его уже нужно от кого-то закрывать.
От его собственного отца. Может быть.
Мне кажется, что я падаю. Перрон кренится под ногами, как палуба, и я хватаюсь за холодный поручень вагона, чтобы устоять. Металл обжигает пальцы. Во рту