Без права на отказ авторитету - Ася Любич
— Боже, Алла Леонидовна, — Герман Егорович почти насильно хватает обе мои руки и целует тыльную сторону ладони. — Я несколько раз присылал вам цветы. Но, думаю, карточки вы даже не читаете.
— Тогда у меня бы не осталось времени ни на что другое.
— Ну конечно, конечно… Алла, прошу, садитесь. Я взял на себя смелость заказать вам аперитив. Вино. Красное. Сухое? Угадал?
— Угадали, Герман Егорович. Но я пока не пью. Так что гранатовый сок вполне заменит вино.
— Ну что ж, может быть, это даже и хорошо. Мне тоже нужна трезвая голова. Давайте закажем, и вы расскажете мне о своих сложностях. Хотя какие сложности могут быть у столь знаменитой актрисы.
— Хватает, на самом деле, — прячусь за меню, делая вид, что изучаю его, хотя на самом деле где-то в области пупка взрастает тревога, а по спине бегут колючие мурашки. Кровь стынет, а сердце бешено стучит. Вот такой вот физиологический парадокс. А всё потому, что я чувствую на себе пристальное, злое внимание. Нутром догадываюсь, кто может за мной наблюдать. Остаётся понять, случайно ли или специально. Остаётся понять, как оставаться равнодушной.
— Алла?
— Я буду стейк из лосося и овощной салат.
— Любите морепродукты?
— Виновна, — откладываю меню и улыбаюсь юристу, замечая за его спиной пристальный, обжигающий взгляд. И я только сейчас понимаю, что не оправдала его ожиданий, потому что вряд ли выгляжу сейчас умирающей. Наоборот. Сегодня я только начинаю жить….
Глава 21
— Итак, Алла, что же заставило молодую, красивую и успешную актрису обратиться к юристу? Хотите застраховать своё тело? Или своё лицо?
— А можно? А то на сцене всякое может случиться, — смеюсь я, отпивая гранатовый сок.
— Можно. Вам можно все, моя дорогая.
— Я хочу понять, что мне останется после развода с мужем, — убираю с лица улыбку.
Юрист давится вином, потом вытирает рот салфеткой. — И я готова быть очень щедрой, если вы поможете мне… забрать театр.
— Вижу, вы настроены очень серьёзно. Ну что ж… Завтра с утра или в обед мы встретимся у меня в офисе, чтобы расписать план действий.
— Муж уверяет, что я ни на что не имею права. Если честно, меня немного беспокоит это. Я готова отдать ему квартиру, но театр хочу оставить себе.
— Тут будет сложно, Алла. При разводе любое имущество делится пополам. Любое, полученное в браке имущество.
— Любым путём.
— Любым. Так что насчёт театра придётся договариваться мирно или войной. Или выплачивать ему половину стоимости театра, а это, полагаю, очень большие деньги, которых у вас нет.
Я резко встаю. Мои наполеоновские планы буквально разлетаются в пыль, и я не понимаю, как в этом случае быть.
— Алла, сядьте. Расскажите мне, как вы получили театр. Он ведь принадлежал городу, я полагаю.
Я мельком замечаю на себе внимательный взгляд Бауэра. Лучше не показывать ему и юристу своего волнения, хотя все тело горит от страха, что я могу остаться ни с чем. Или получить мизерную компенсацию, которая растянется на годы. А согласится ли Глеб на подобное?
— Нам его отдали за некую услугу, которую я не хотела бы упоминать.
— А этот договор у вас с собой?
— Верно… Достать?
— Завтра в офисе я спокойно его почитаю. Мы можем растянуть выплату компенсации на несколько лет. Но ваш супруг должен с этим согласиться. Возможно… у вас будут рычаги давления на него. К сожалению, в таких делах без определенного рода жестокости не обойтись. Понимаете меня?
— Вполне. Я оставлю вас на несколько минут, мне нужно припудрить носик.
Я выхожу из-за стола, чувствуя себя дико уставшей. Даже постаревшей на десяток лет. Захожу в туалет и долго стою у зеркала, пытаясь справиться с панической атакой. Наверное, я надеялась, что все будет несколько проще. И совершенно не подумала о том, как глубоко могу в этом всем увязнуть. Судебные тяжбы порой могут длиться годами, это привлечёт много внимания ко мне, к театру. А если Глеб захочет рассказать о том, какую услугу я оказала его прошлому владельцу? Найдёт свидетелей?
Красивое лицо в отражении уже не так сильно радует, скорее раздражает. Но и жить в образе терпилы я не готова. Я не хочу, чтобы мой ребенок думал, что это нормально. Нормально терпеть унижения… Да и не смогу я его оставить, если решу остаться с Глебом. А значит, война.
Подправляю помаду, когда дверь туалета открывается, впуская крупную фигуру совсем не женщины. Я замечаю в зеркале Бауэра, который закрывает двери на щеколду.
Сейчас я совершенно не в том настроении, чтобы играть в вежливость и радушность. Этот человек разрушил мою жизнь из-за мнимого желания отомстить за брата, которого он толком и не знал.
— И что тебе нужно от юриста? Ищешь нового спонсора?
— А вы сюда пришли, чтобы обвинить меня в проституции или наконец совершить мужской поступок?
— Ты что за чушь несёшь, сука, — шагает он ко мне, а я поворачиваюсь к нему лицом, поднимаю голову, упираясь задницей в каменную столешницу с раковинами.
— Вы же за брата хотите отомстить? Так давайте, убейте меня. Только своими руками. Потому что я никогда в жизни не покончу с собой, да и Глеб не настолько меня любит, чтобы убивать. А вы… Вы любили брата? Настолько любили, чтобы убить ту, что стала причиной его смерти.
— Ты нарываешься, Лисовская. Я ведь реально тебя придушу, и мир станет намного чище, — обхватывает он мою шею, чуть сжимает пальцами, но вместо того, чтобы сдавить, поглаживает вену, что бьётся раненой птичкой.
— А может быть, ты не меня ненавидишь? А самого себя? За то, что тебя не было рядом, когда он умирал? Тебя не