Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Прошёл. Сто пятьдесят тысяч.

Теперь она здесь.

За стеной. В моём доме. Могу постучать и увидеть, в чём спит. Член поднимается от этой мысли сразу, зло, без спроса. Не иду. Лежу и слушаю тишину, как идиот.

Завтра она встанет по будильнику, соберёт документы и поедет в больницу. Сумка готова. Пытаюсь вспомнить, куда поставила её, когда вошла. Даже распаковываться толком не стала.

Встаю, выхожу за водой. На полу возле ее двери тонкая полоска света. Останавливаюсь рядом. С той стороны слышно шуршание бумаги, затем тихий голос:

— Да, я будильник поставила. Конечно, приеду.

Мать. Она говорит с матерью.

Я делаю шаг назад, чтобы не скрипнула половица. Мой дом. Могу стоять где хочу. Но почему-то не хочу, чтобы Вика открыла дверь и увидела меня здесь.

Возвращаюсь без воды. В детстве она звонила ночью, молчала, а я нёс всякую чушь, лишь бы не бросила трубку. Теперь рядом с ней кто-то другой.

В половине седьмого слышу шаги в коридоре. Поднимаюсь, натягиваю футболку. Возле ее комнаты пахнет шампунем. Дверь закрыта.

Мокрые волосы за этой дверью. Пар. Шея. Стояк утром от чужого шампуня — отдельный вид позора. Стучу всё равно.

Ровно в семь стучу.

— Твой хозяин проголодался.

За дверью тишина. Потом поворачивается ключ. Вика стоит в джинсах и сером свитере, с собранными волосами. Уже одета для выхода. В руках телефон.

Без макияжа. Тени под глазами. Свитер широкий, и всё равно видно грудь. Смотрю туда на полсекунды дольше, чем нужно, и злюсь, что она это, скорее всего, заметила.

— Я слышала будильник, — говорит она.

— Тогда где завтрак?

— Сейчас будет. В восемь уезжаю в больницу.

Говорит спокойно. Как секретарь, который зачитывает расписание. Меня раздражает эта готовность: я ждал сонную, растерянную, а она уже успела собраться без моего участия.

Хотел увидеть её сонной. В футболке. Без джинсов. Не получил.

Спускаюсь следом. На кухне достает яйца.

— Яичницу? — спрашивает она, не глядя на меня.

— Блины, — отвечаю, нарочно потянувшись к её телефону.

Она смотрит на часы.

— Быстро не получится.

— У тебя почти час.

Вика ставит яйца обратно, открывает телефон, ищет рецепт. На экране на секунду появляется переписка с Леной. Последнее сообщение: «Напиши, когда выедешь».

Я отодвигаю ее телефон от края стола.

Она сразу забирает его.

— Уронить могла, — говорю.

— Я вижу, где он лежит.

Муку она отмеряет чашкой, сверяясь с рецептом в телефоне. У её матери всё получалось без рецепта. Мы с Викой таскали горячие блины, обжигались, нас ругали. Отворачиваюсь к окну.

— Мама тебя не научила?

Венчик останавливается.

— Другому. Не мешать занятым людям, например. — Вика отворачивается к миске; я вижу, как покраснела шея.

Усмехаюсь, собираюсь съязвить про благодарность. Но Вика поворачивается: бледная, с тенями под глазами. Ей бы просто приготовить завтрак и успеть.

Первый блин рвется. Вика складывает его на отдельную тарелку.

— Этот мне? — спрашиваю.

— Этот никому.

Встаю, подхожу к плите. Она сразу сдвигается, оставляя между нами миску. Я беру лопатку, поддеваю край следующего блина.

— Рано переворачиваешь.

— Я разобралась.

Она задевает мои пальцы и отдергивает руку. По предплечью ползут мурашки. Ебаный блин, лопатка, кухня. Я уже не помню, зачем встал.

Кожа к коже на секунду. Член дёргается от лопатки, блядь. Вика отворачивается к шкафу.

— Покажи, если умеешь, — говорит. — Только не держи меня.

Переворачиваю блин. Получается. Кладу ей на тарелку, возвращаю лопатку.

— Видишь? Слушаться полезно.

— Блины печь полезно. Остальное ты добавил сам.

Сажусь. Она не смотрит в мою сторону. Через десять минут передо мной тарелка, сметана, кофе. Свою чашку Вика ставит у другого края стола.

— Сюда сядь, — говорю, отодвигая соседний стул.

— Мне удобно здесь, — она держит чашку обеими руками.

— А мне нет. Подай кусочек. — Я отталкиваю вилку и жду, когда поднимет глаза.

Она замирает с чайником в руке.

— Вилка рядом, — выговаривает Вика, не меняя позы.

— Возьми и покорми меня. — Я улыбаюсь, хотя от её взгляда уже сводит челюсть.

Хочу её пальцы у своего рта. Хочу, чтобы наклонилась, и свитер отошёл от груди. Говорю про вилку, думаю не про вилку.

Вика медленно ставит чайник. Подходит, берет нож и вилку. Я откидываюсь на спинку стула. Жду, пока возразит, начнет спорить. Она молча режет блин на четыре части.

Пододвигает тарелку ко мне.

— Нарезала. Дальше сам.

Я перехватываю вилку, когда она кладет ее на стол. Оба держимся за холодную ручку. Она смотрит мне прямо в глаза.

Близко. Пахнет блинами и её шампунем. Если дёрнуть руку на себя — она нагнётся. Если нагнётся — увижу вырез свитера. Стояк упирается в ширинку под столом. Не отпускаю вилку сразу.

Можно заставить. Напомнить про деньги, про неделю, про вчерашнюю подпись. Я уже открываю рот, но телефон Вики начинает звонить.

Она выпускает вилку и отходит к окну.

— Да, слушаю. Документы со мной.

Я слышу только ее ответы. Перевод в клинику согласован, ее ждут утром. Она благодарит, уточняет вход. Когда возвращается, я киваю на стул.

— Поешь.

— Не успеваю.

— До восьми двадцать минут.

Она смотрит на часы. Садится, берет один блин. Ест быстро, маленькими кусочками. Перестаю дергать ногой. Жрет. Ну слава богу. И тут же бесит: какого хера мое утро зависит от ее блина?

Смотрю, как двигается горло, когда глотает. Вчера целовала мои костяшки. Сегодня режет мне блины и смотрит в тарелку. Хочу эту тарелку смахнуть и поставить её на стол вместо еды.

— Рубашку мне выбери, — говорю, когда она встает.

— Зачем?

— На встречу с ребятами.

Вика закрывает глаза на секунду.

— Данила, у меня время.

— Это две минуты.

Иду наверх, не проверяя, идет ли следом. Слышу шаги, и от этого становится легче. Послушалась. Хоть в чем-то.

В комнате открываю шкаф. Достаю две рубашки, бросаю на кровать.

— Черную, — говорит она с порога.

— Почему?

— Сам спросил.

— Помоги надеть.

Она смотрит на мои руки.

— Ты умеешь.

Беру черную рубашку, отворачиваюсь, переодеваюсь. Вика остается у двери, глядя в коридор. Застегиваю две пуговицы, остальные оставляю.

Знаю, что она видит спину. Хочу, чтобы смотрела. Плечи, живот. Пусть смотрит и злится, что смотрит.

— Здесь заело, — говорю.

Она не двигается.

— Пожалуйста, дикий цветочек.

Слова вылетают раньше, чем успеваю решить, говорить ли их. Вика поворачивается сразу. Резко. На шее у меня пульсирует жилка: поймала, блядь. Я ведь знал, что она обернётся.

— Не называй меня так, — шепчет, глядя на расстёгнутую рубашку.

Смотрит не в глаза. На грудь. На пуговицы. Член тяжелеет от шёпота.

— Раньше нравилось, — бросаю и сразу вижу, как