Без права на отказ авторитету - Ася Любич
— Иду, мам!
— Ром, тебе восемнадцать, — фыркаю я.
— Ей не объяснишь. С тех пор как Сашка уехал, она меня как на поводке держит. Боится, что и я сбегу. — Он мнётся, потом быстро целует меня в макушку. — Позвони, как доедешь.
— Ладно.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Я позвонила. Он ответил, мы проболтали час, он смеялся, расспрашивал про Москву, про метро, про общагу. Через неделю я позвонила снова — и услышала только длинные гудки. И на следующий день. И через месяц.
Я решила, что он всё-таки обиделся. Что ему так проще — вычеркнуть меня. И, если честно, мне тоже так было проще.
Теперь я смотрю на его улыбку на фотографии и думаю: а если трубку просто некому было взять?
Я трогаю кончиками пальцев его губы, которые были такими мягкими и нежными в поцелуях, так смешили меня всегда, и шепчу:
— Прости меня, мой мальчик. Прости, что я оказалась такой сукой. Прости, что бросила тебя. Я должна была взять тебя с собой. Должна.
Быстро переодеваюсь и бегу к нему на кладбище. Убираю засохшие цветы, смотрю на красивый памятник и фотографию с солнечной улыбкой.
— Вот я и пришла, мой хороший. Злишься, наверное? Не злись. А хочешь, хочешь, я сына в твою честь назову? И мы снова будем вместе. Знаешь, я почему-то уверена, что он будет похож на тебя. И я больше никогда, никогда тебя не брошу.
Рядом хрустит ветка, и я дёргаюсь от испуга, падая на траву, растущую вокруг могилки.
Бауэр стоит надо мной, закрывая солнце. Возвышается горой. Меня охватывает страх. Что он мог услышать? Что понять? Какие сделать выводы? Как скоро он поймёт, что ребёнок может быть от него, и отправит меня на аборт? Насильно. Из всего, что со мной произошло, это будет худшим наказанием.
Глава 26
— Почему-то я знал, что ты придёшь сюда.
Голос у него низкий, хриплый, будто он долго молчал. Я поднимаюсь с травы, отряхиваю колени и только потом решаюсь посмотреть ему в лицо.
Он стоит против солнца, и черты расплываются в контровом свете, как на старой засвеченной фотографии. Видно только силуэт: широкие плечи, тёмный пиджак, чёрный пакет в руке. И глаза. Даже в тени я чувствую, как они меня разглядывают. Мои заплаканные щёки. Пучок травы, прилипший к юбке. Ладонь, которую я по привычке прижала к животу.
Я быстро убираю руку.
— Ну да, — говорю как можно небрежнее, — я для этого и приехала. Увидеться с лучшим другом.
На слове «другом» что-то дёргается у него в лице. Едва заметно, как от сквозняка.
— Увиделась? Вали отсюда. Хочу с братом пообщаться.
Он проходит мимо меня к памятнику, так близко, что рукав пиджака задевает моё плечо. Пахнет табаком, дорогим одеколоном и почему-то землёй. Будто он уже бывал здесь сегодня. Или вообще отсюда не уходил.
Останавливается у плиты и долго смотрит на фотографию. Рома улыбается с неё во весь рот, солнечный, рыжий, вечно восемнадцатилетний. А его брат смотрит на него сверху вниз, и на лице у него ничего нет. Совсем ничего. Только желваки ходят под кожей.
Мне вдруг становится его жалко. Этого огромного, страшного человека, который ломает чужие жизни. Он стоит у могилы младшего брата, сжимает пакет так, что белеют пальцы, и не знает, куда деть руки.
Глупость. Он меня ненавидит. Он хотел, чтобы я сдохла.
— Ладно, — говорю я. Глупо спорить с психом.
Делаю несколько шагов к выходу. Тропинка между оградками узкая, заросшая. Под ногами хрустит прошлогодняя листва. Я почти дохожу до поворота, когда вдруг понимаю, что не могу просто так уйти. Слишком много вопросов. Слишком долго я об этом думала.
Я оборачиваюсь.
— А ты знал, что он собирался в столицу? Даже билеты купил.
Бауэр не поворачивается. Только плечи напрягаются под тканью пиджака.
— Ерунда. Он, как ты уехала, сразу в депрессию впал и никуда не ходил.
Слишком быстро. Слишком гладко. Так отвечают выученный текст, а не то, что помнят сами.
— Это тётя Света тебе сказала?
Вот теперь он оборачивается. Медленно. Солнце уходит за облако, и я наконец вижу его лицо. Тёмные глаза сужаются, как у зверя, который почуял чужой запах на своей территории.
— Алла. Ты что-то хочешь мне сказать? Говори прямо. А нет, так вали отсюда.
Я молчу. Что я могу сказать? Что соседка слышала крики за стеной? Что его мать бежала за сыном в тапках? Он и слушать не станет.
Бауэр отворачивается. Достаёт из пакета бутылку водки, две гранёные рюмки и банку огурцов. Ставит всё это на низкую скамеечку у оградки, аккуратно, по-хозяйски. Свинчивает крышку одним движением. Наливает.
Две рюмки. Для себя и для брата.
Я уже шагаю назад, когда он кивает на этот маленький поминальный стол.
— Выпьешь со мной?
Это так неожиданно, что я теряюсь. Он не смотрит на меня. Смотрит на рюмки. И голос у него вдруг становится другим. Без угрозы. Почти человеческим.
— Мне нельзя, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Но могу постоять рядом.
И тут же прикусываю язык. До боли, до металлического привкуса во рту.
Дура. Какая же ты дура, Лисовская.
Я отступаю ещё на шаг, ещё, стараясь не смотреть на него. Может, он не заметит. Не расслышит. Не придаст значения. Мало ли почему женщине нельзя пить. Антибиотики. Давление. Диета.
— Стоять.
Одно слово. Негромкое. Но я замираю, как вкопанная.
Он опрокидывает в себя рюмку, не морщась. Вторую ставит на гранитную плиту, прямо под фотографией Ромы. Аккуратно, ровно по центру. Потом медленно поворачивается ко мне всем корпусом.
Блин. Блин, блин, блин.
— Почему тебе нельзя?
Взгляд у него теперь совсем другой. Цепкий. Внимательный. Как будто он перебирает в голове какие-то карточки и складывает их в одну колоду.