Как поцеловаться рождественским утром - Дженни Проктор

— Это часть моей работы, — говорю я. — Но ты можешь пойти со мной.

Ной отстраняется и морщится, и я тут же смеюсь.

— Ладно, забудь, — говорю. — Сиди в своей комнате, пока я веду праздник.

Его нежелание оставаться среди людей такое милое и такое в духе Ноя. Теперь я знаю его достаточно, чтобы понимать это.

— Я пойду с тобой, если хочешь, — быстро говорит он. — Честно. Пойду.

Я встаю на носки и легко целую его.

— Я сказала это в шутку, но имела в виду: я справлюсь. И просто напомню, если бы Оливия не наняла меня на эту неделю, этим занимался бы ты.

— Моя кузина гениальная, — произносит он. — Самая умная женщина на свете. Ну… после тебя.

— Вот это был правильный ответ, Ной Хоторн, — говорю я и позволяю ему поцеловать меня еще раз.

Встреча идет полным ходом, все смеются и болтают, и мне почти нечем себя занять — только наблюдать со стороны и следить, чтобы всем было хорошо. Особенно когда подают ужин.

Но один человек все время притягивает мой взгляд, девочка лет десяти — одиннадцати, которая выглядит так, будто ей очень нехорошо. Примерно к середине ужина отец отводит ее в гостиную, помогает лечь на диван и подкладывает под голову подушку.

Я беру плед с ближайшего кресла и подхожу.

— Все в порядке?

— Спасибо, — говорит отец, принимая плед и укрывая дочку. — У нее просто болит живот. Можно ей тут немного полежать?

— Конечно. Я присмотрю за ней.

Я смотрю на девочку.

— Хочешь воды? Или, может, имбирный лимонад?

Она еле заметно качает головой.

— Ничего не хочу.

— Эй, Джо, — раздается из столовой. — Иди расскажи историю про тебя и Бри в Чикаго.

Джо смотрит в сторону стола, потом снова на меня, в глазах сомнение.

— Я правда не против, — говорю я. — Я медсестра. Так что это прям моя стихия.

Остается только надеяться, что он не уловил, как чуть дрогнул голос. Я так долго была почти медсестрой, что до сих пор непривычно выбрасывать это «почти» и просто называть свою должность.

— Ого, вот это здорово, — говорит он и приседает перед дочкой. — Я буду недалеко, ладно? Если я понадоблюсь, я тут как тут.

Как только Джо возвращается в столовую, я занимаю его место — присаживаюсь рядом с девочкой.

— Как тебя зовут, солнышко? — спрашиваю я, убирая волосы с ее лица.

Она облизывает сухие губы, ресницы дрожат и опускаются.

— Сабрина, — отвечает тихо.

— Привет, Сабрина. А меня зовут Меган.

Она такая горячая, что мне очень не хватает градусника. Похоже, у нее температура.

— Можешь сказать, что именно болит?

Она морщится и подтягивает колени к животу.

— Живот.

— Может, ты что-то съела, и тебе это не пошло? Слишком много рождественского печенья?

Она качает головой.

— Я ничего не ела.

Она хмурится, на лбу собираются складки, и из горла вырывается тихий стон.

— Больно, больно, больно.

Подозрение начинает настойчиво зудеть где-то в глубине сознания, пока я смотрю на то, как она свернулась клубком, на то, как напряглись плечи.

— Сабрина, как давно у тебя болит живот? Ты помнишь? Начал болеть еще до того, как ты сюда приехала?

— Немного, — говорит она. — Мамочка сказала, что я, наверное, просто проголодалась.

— Сейчас боль сильнее, чем была раньше?

Сабрина кивает.

Я пододвигаюсь ближе и сажусь на журнальный столик, перебирая варианты.

Скорее всего, это ничего страшного. У детей живот болит тысячей безобидных причин.

Но у Сабрины боль очень сильная. Плюс температура и то, что она совсем отказывается есть — все это может означать что-то серьезнее. Например, аппендицит. А если это он, Сабрину нужно как можно быстрее везти в больницу.

Я кладу руку ей на колено.

— Послушай, ты сможешь ненадолго вытянуть ноги? Только чтобы показать, где именно болит.

Сначала Сабрина мотает головой.

— Если мы сделаем это очень быстро? — мягко прошу я.

Она медленно выпрямляет ноги, снова стонет от боли. Я переношу ладонь на нижнюю правую часть живота и легонько надавливаю поверх нарядного платья.

— Вот тут?

Она кивает и всхлипывает.

— Я хочу к папе.

Я снова укрываю ее пледом.

— Я сейчас его приведу, ладно?

Быстро иду в столовую и жестом зову Джо вернуться к дочери, а сама бегом поднимаюсь к комнате Ноя.

Я почти уверена, что это аппендицит. Но я еще не до конца в профессии — пока не сдам экзамен на лицензию. Могу ли я быть настолько уверена, чтобы сорвать семейный праздник и отправить всех ночью в больницу в Силвер-Крик?

Наверное, да — будь я здесь одна.

Но я не одна. И, подозреваю, Ной ставил диагноз «аппендицит» куда больше раз, чем я.

Я стучу в дверь, сердце бешено колотится.

— Ной? — зову я, стучу снова, уже настойчивее.

Наконец дверь распахивается. И… о боже. Похоже, мои недавние фантазии сбылись: Ной стоит передо мной абсолютно, безоговорочно без рубашки. На нем только спортивные штаны, сидящие низко на бедрах, голая грудь, волосы еще влажные после душа. И его татуировка на предплечье — теперь я вижу ее целиком: дерево, ветви и листья поднимаются по руке и обвивают бицепс.

Мне еще никогда не было так горько от того, что долг — и моральный, и профессиональный — требует забыть о виде обнаженного торса Ноя и сосредоточиться на проблеме.

— Привет, — выдыхаю я слишком хрипло. — Ты занят?

— Нет, совсем. Что случилось? — Он все еще держит в руках полотенце и, поднимая руку, вытирает волосы.

— Кажется, нет. То есть… все не очень хорошо. По-моему, у девочки на диване в гостиной аппендицит.

Он хмурится и швыряет полотенце на кровать.

— Насколько «по-моему», по-твоему? — Он уже идет к комоду, выдвигает ящик, достает футболку и натягивает ее через голову.

— У нее температура. Она с самого приезда ничего не ела, но при этом дикая боль внизу справа. Я могла бы просто отправить их в больницу, но это наверняка поставит крест на празднике. Я хотела, чтобы ты сначала посмотрел ее. На всякий случай.

Он кивает.

— Все правильно. Ты правильно сделала, что пришла.

Ной быстро вытаскивает из-под кровати спортивную сумку и достает стетоскоп. У меня от одного этого жеста выступает облегчение: он готов помочь.

— Пойдем, — говорит он, и мы спускаемся вниз.

Когда мы возвращаемся в гостиную, Сабрина уже сидит у отца на коленях, а рядом женщина, которую я принимаю за ее маму. На ее лице та же тревога, что и у мужа.

— С